Триггер? Я поводил подушечкой пальца по рукояти и действительно нащупал небольшую выпуклость. Я плавно нажал на неё, чуть повёл рукоять вниз, и клинок выпрямился, избавился от своих уродливых изгибов, вернув свою идеальную, чистую прямизну.
Меч с изменяемой геометрией клинка?!! Да разве такое возможно?!!
Но я держал его в руках – чудо чудное, диво дивное, изогнутое и переменчивое, непостоянное и непредсказуемое, как и моя судьба…
– Спасибо, – прошептал я. Старик-оружейник смотрел на меня пристально, не отводя глаз. Да, это было глупо, я это прекрасно осознавал, абсолютно и бесповоротно глупо в такой ситуации, но я чувствовал себя абсолютно и бесповоротно счастливым… Осторожно-осторожно, кончиками пальцев я провёл по клинку, не в силах избавиться от морока… от настойчивого ощущения, что я держу в руках свою собственную судьбу…
Весь следующий месяц меня не трогали, даже не выводили на вечерние бои. Только через день после визита оружейного мастера ко мне явился Сессар с подручным и вставил мне в клеймо на виске рубиновую полоску. Как он объяснил, рубиновые полосы предназначались только для настоящих гладиаторов, а для рабов других категорий – сапфировые и изумрудные. Для каких именно других категорий, он умолчал.
А я привыкал к своему новому оружию. Понемногу, движение за движением, взмах за взмахом изучал его своенравный, коварный характер. Он действительно был живым, отвечал на каждое моё движение, едва заметное подёргивание руки, а порой – или мне только казалось? – воплощал в жизнь даже на намёк движение, намерение, едва родившееся у меня в голове. Я учился разговаривать с ним, учил его язык точно так же, как шаг за шагом вникал в тонкости скандинавского под наставничеством спокойного Свена, или овладевал основами кастового морского под руководством горячного Бузиба.
К мечу мои друзья не прикасались. Бузиба заявил, что скорее умрёт, чем возьмёт его в руки. А однажды признался мне, что боится, что как-нибудь ночью, когда все будут спать крепким сном, меч выползет из ножен, подползёт к нему, обовьётся вокруг его шеи, как удав, и перережет её.
Я не хотел давать
МальАх был изменчивым и капризным и не прощал ошибок. Любое неверное движение он усиливал и извращал, доводя до абсурда. Но постепенно я учился говорить с ним на его языке, а вернее, на его многочисленных языках. Как мозг переводчика перестраивал свою структуру сознания под каждый новый язык, так и это оружие, меняя свою геометрию, начинало говорить на другом языке. То он был прямым и стремительным, как изящный китайский цзянь.[46] То слегка изгибался, как арабский саиф,[47] а иногда принимал классическую форму турецкого ятагана с двойным разнонаправленным изломом лезвия.[48] И совсем уж редко изгибался как эфиопский шотел, превращаясь в огромный серп.[49]
Отношение ко мне со стороны свистящих немного изменилось. По вечерам к нашей камере подходил Сессар или изредка другой дежурный охранник, открывал скрипучий амбарный замок и выводил меня на "прогулку". По узкому, круто уходящему вверх коридору я на четырёх конечностях, совсем как свистящий – а иначе там было попросту не пролезть – поднимался на куцую площадку на западном склоне горы, садился, оперевшись спиной о гладкую каменную стену, отполированную сотнями чужих спин, и смотрел на заход солнца. Если дежурил Сессар, обычно он присоединялся ко мне, и тогда мы сидели бок о бок, пока горы не погружались в густую червлёную мглу, разговаривая обо всём и ни о чём.
А закат был красив, красив до сладкой, тянущей боли в груди. Солнце медленно исчезало за ломаной линией горизонта, но его лучи ещё долго раскрашивали горы смелыми мазками щедрейшей палитры, создавая безумную симфонию цвета, от которой через несколько минут не оставалось и следа… красота ради красоты, созидание ради созидания… А мне… мне предстоит только одно – убийство ради убийства. Нет, ещё хуже – убийство на потеху публики…
