Я дёрнулся вниз, вдавился в гелеобразную мембрану всем телом, пытаясь прорваться сквозь упругую пленку.
– Аля!.. Аля!.. – закричал я, но из горла вылетел лишь бесплотный хрипловатый шелест. Я попытался разорвать мембрану руками, но, чем глубже я в неё проникал, тем плотнее и упруже становилась полупрозрачная пленка… У меня кончились силы, голос, дыхание, я завязал в густом геле, как бабочка в клейкой паучьей паутине.
– Аля… помоги мне, – прохрипел я, уже не надеясь на то, что она меня услышит. Но она неожиданно вздрогнула, подняла голову вверх и удивлённо посмотрела на меня… и в этот же миг мембрана треснула, лопнула, как набухший волдырь, и я вывалился через трещину на жёсткий пол.
Я подтянул под себя ноги и сжался в комок. Пол был неровным и грязным и почему-то немного подрагивал. Голову безжалостно сдавило тугим обручем, так что в височных артериях тяжело пульсировала кровь, с трудом проталкиваясь по пережатым сосудам. Я застонал от боли и открыл глаза. Через испещрённые вертикальными щелями стены ослепительными полосками пробивался солнечный свет. Я приподнялся на руках и с трудом сел на пол. Комнатка была небольшой, метра три на пять. И, судя по тому, что её трясло, а временами так сильно подбрасывало, нас куда-то везли в закрытом фургоне. Нас? Ну да, нас… У противоположной стены сидел Шах, привычным застывшим взглядом уставившись в одну точку. А где же моя Аля?..
– Сколько же я так провалялся… – вслух пробормотал я. Так, сам для себя, просто чтобы убедиться, что могу говорить, что не высосала до конца мой голос та липкая мембрана из моего наркотического бреда.
– Долго, – как ни в чем не бывало ответил Шах. От неожиданности я едва не подпрыгнул. Что это было?! Такой нормальный – да-да, вот именно, что нормальный! – ответ на мой вопрос?! Откуда?! Мало того, я же сказал ту фразу по-арабски. Он что, меня понимает, слышит?.. Он снова научился думать?! Но как?!!!
– Шах, ты… ты знаешь, кто я?
Я смотрел на него в напряженном ожидании.
– Да. Ты мой друг.
– И ты знаешь, где мы находимся?
– В ИДАРе. Но нас почему-то арестовали.
Чёрт возьми, да он же всё понимает! И разговаривает со мной, как совершенно нормальный человек! Но что могло произойти? Когда? Каким образом? Почему я пропустил этот момент? Неужели…
– Шах, а ты читал ту бумагу о правах?
– Читал, – кивнул он.
– И после неё тебе было плохо?
– Нет. Мне было хорошо. Я как будто всё вспомнил… Словно спал-спал и проснулся… И всё увидел… Но теперь мне снова становится плохо… Я это чувствую… Как прежде…
Он сидел, зажав голову между колен.
– Шах, Шах! Подожди, не уходи! – я подполз к нему, схватил его за плечо и начал трясти. – Шах, не уходи!!!
Но скрючившаяся у стены фигура молчала.
Ну вот и всё. Словно приоткрылось на короткий миг оконце внутрь его души, выпустило наружу светлый лучик, и снова захлопнулось-запечаталось наглухо. Не достучаться…
Ладно, братишка, мы за тебя ещё повоюем…
Я потёр затёкшие от наручников кисти и криво усмехнулся. Не слишком ли оптимистично насчёт повоюем? И куда вообще нас везут? И как долго? Сколько времени я провалялся в наркотическом трансе? Кто знает?.. Действие арабских стихов могло быть очень разным в зависимости от стихотворного размера, рифм, ритмики, от содержания – для тех, кто его понимает – и даже от самого человека. Нас могли везти в этом фургоне меньше часа, а могли и сутки. По крайней мере, воздух в Касабланке был влажным и пахнул океаном – запах, который не спутаешь ни с чем. А здесь он был сухим и горячим. Значит, нас везут вдаль от побережья, в сторону пустыни.
Я повернулся и прижался глазом к щели между досками. Моя догадка оказалась верной. Снаружи, насколько хватало взгляда, простиралась чёрная каменистая хаммада. И лишь далеко-далеко, на самой кромке горизонта, тянулась тонкая насыщено-охровая нить… пески таинственной Сахары, сказочной и проклятой земли, некогда бывшей щедрым цветущим краем. Но люди этой земли однажды отказались помочь своему соседу, попросившему у них защиты от врагов, и этот человек был убит дикими кочевниками. Тогда разгневанный отшельник-марабу проклял этот народ и наслал несчастья на их плодородную землю, и она постепенно сделалась голой и бесплодной, и ничего не осталось на ней, кроме мёртвого песка…
Я снова оперся спиной о стену фургона и посмотрел на Шаха. Господи, что творится у него в голове? Что чувствует человек, когда у него распадаются нейронные сети? Это происходит мгновенно, за считанные секунды? Или мутная пелена наползает на сознание постепенно, мучительно долго, шаг за шагом превращая богоподобную в своей невероятной сложности, отлаженную систему в бессвязное месиво нейронов?
…как проклятие отшельника, превратившее цветущий край в выжженную песчаную пустошь?..
