Били меня несильно, скорее для профилактики, чтобы «сделал правильные выводы». От большинства ударов я легко уклонялся – не полностью, а так, чтобы они чувствовали, что бьют, но при этом их удары приходились вскользь, не причиняя мне особого вреда. Конечно же, я не обольщался. Ещё пару-тройку допросов, и мне будет не до того, чтобы играть в такие вот" салки", и двадцать лет занятий лучшим в мире боевым искусством не помогут…
Тяжёлая железная дверь заскрежетала на массивных петлях, забитых вездесущим песком, и в проём втолкнули Шаха. Выглядел он куда хуже, чем я. Из рассечённой брови струйкой сочилась кровь, синяки на лице были настоящими, не то что у меня. И это после первого допроса. А что будет дальше? Даже думать тошно… Я усадил его на пол и стал рыться в карманах в поисках носового платка. Неожиданно в заднем кармане джинсов я нащупал жёсткий свёрток. Да это же страницы из той книжки с наркотическими стихами, которые я вырвал в аэропортовском подвале! Я совсем про них забыл, и почему-то их у меня не отобрали при обыске. Я вытащил свёрнутые вчетверо листы тонкой папиросной бумаги, хотел было разорвать их и выкинуть в окно, но остановился… Подожди… Кто знает, что с нами будет дальше? Может быть, эти стихи ещё пригодятся нам как обезболивающее. Я аккуратно свернул листы и засунул их обратно в карман.
Потом оторвал от подола футболки длинную полоску, смочил её в кружке, которую оставили стоять прямо на солнечном пятаке, и вода в ней нагрелась почти до кипятка. Шах дёрнулся, когда я приложил мокрую ткань к рассечённой брови, но я прижал его коленом к стене и тщательно промыл раны. Как же они его вообще допрашивали? Он же ничего не понимает. Бедный мальчишка…
И во всё это втянул его ты! Ладно, сам влез в дерьмо по уши, так ещё и больного парня впутал! А то как же? Этот же мир создан только для тебя, для тебя одного! Всё в нём крутится вокруг тебя и ради тебя – я люблю, я хочу, я ненавижу, я сделаю, я разберусь, я решу, я спасу, я, я, я… просто какая-то персональная вселенная для твоего личного пользования, где все остальные играют жалкие роли статистов…
Я отодвинул кружку с остатками воды и сел рядом с Шахом. Горячий воздух раскалённым маслом струился по коже, затекал в лёгкие, обжигая нежные бронхи. Губы запеклись, сердце с трудом проталкивало загустевшую в кисель кровь по сосудам. Мне было плохо. Просто плохо. По-человечески. Безысходно, тоскливо и плохо… И я почему-то запел… Ну да, запел. Старую протяжную бедуинскую песню, в которой пелось о пустыне и солнце, о песчаном море и иссушающем самуме, о жизни и смерти. Она была написана на каком-то древнем туарегском наречии, поэтому я сам не до конца понимал её слов…
Это было пять лет назад… да, пять лет назад, когда я впервые приехал в ИДАР. Тогда, как только закончились первые изнурительные переговоры и представители обеих сторон с нескрываемым облегчением пожали друг другу руки, я вышел из здания российской миссии, чтобы одному побродить по Касабланке.
Остальные члены делегации моего интереса к жизни
