Первым делом я отправился посмотреть знаменитую мечеть Хасана Второго – покоящийся на воде трон Аллаха, претворенный в жизнь великим архитектором-христианином. Долго бродил по её молельным залам со стеклянным полом, под которым плескались морские волны, глазел на высоченный двухсотметровый минарет. Пытался что-то понять, почувствовать, но так ничего и не уловил. Торжественно, величаво и… и пусто… Ну ладно, в следующий раз… может, приоткроют мне завесу, пустят меня туда… А пока нужно поспешить в медину – пока не стемнело и не так страшно ходить по её узким улочкам, переплетённым словно стебли дикого плюща. Я прошёл за крепостную стену через низенькие кованые воротца, и на меня тут же обрушился шум, сутолока, грязь, весёлая пестрота, безумная мешанина запахов. Я с удовольствием скользил сквозь толпу, уворачивался от тележек, гружённых горами мясистых помидоров, мандаринов, тканей и медной утвари, толкался у прилавков, где, кажется, торговали всеми сокровищами Востока. Наконец, не удержавшись и купив у говорливого торговца-пройдохи бессовестно дорогой клинок из узорчатого хоросанского булата, где на чёрном грунте лезвия вились-сплетались золотистые змейки – изящно изогнутый, невесомый, с инкрустированной обсидианом гардой, он буквально влился мне в руку – я свернул из торговых рядов в боковой проулок и бесцельно побрёл по узким колодцам улиц, под низкими арками, мимо крошечных лавчонок. Я не сразу заметил, как воздух вдруг начал быстро сгущаться, тяжелеть, и на город опустилась удушливая красновато-жёлтая мгла. Жара стала невыносимой. То были отголоски самума, долетевшие сюда из пустыни, касанья ядовитого ветра, несшего с собой огненный воздух, жажду, тоску, смерть… Люди засуетились, как растревоженные муравьи, принялись прятаться по домам, наглухо запечатывая за собой окна и двери. А я шёл и шёл, не зная, что мне делать. И вдруг я услышал песню… странный, тягучий, похожий на заклинание напев… и пошёл на него. Вскоре я увидел старика в белой джеллабе[23], который сидел перед дверью кривенького домишки, похожего на большую картонную коробку. Я присел рядом с ним и стал вслушиваться в песню, пытаясь разобрать слова. Слова, знакомые и незнакомые, сплетались в причудливый узор, напев был вязкообволакивающим и сладко-липким, как густой шербет, от которого невозможно было оторваться. Я сидел рядом со старым арабом и повторял за ним непонятные таинственные слова, впитывал чужой мне мотив, не замечая, как раскаленные струи ветра гонят мимо меня тяжёлые красно-бурые клочья мглы, как вместе с ними течёт мимо меня моё время, моя судьба… Было уже темно, когда я оставил старика и пошёл в сторону миссии.
Конечно же, та песня тоже была наркотиком. Слабым и непроявленным – древние наречия афразийской группы обладали лишь зачатками психотропного действия, которое в полной мере развил в себе переплавленный в тигле кровавых войн и страданий современный арабский язык. Но ведь человек такое странное существо, что наркотиком для него может стать всё что угодно – любая мысль, или человек, или вещь, или даже одно-единственное слово… Одно слово может захлестнуть вас волной счастья или сдавить ваше сердце от боли и отчаяния, одно слово может убить или воскресить к жизни… Какие глубинные биохимические процессы запускают в нашем теле эти короткие звуковые колебания воздуха? И какой наркотик может сравниться с ними по силе действия?
