Мы, русские, привыкли к этой вечной неопределённости, как ни одна другая нация в мире – «возможно, вероятно, может быть, наверное, мне кажется, я бы хотел, я бы не хотел, сомневаюсь…» О, наш язык изобилует подобными лексическими, морфологическими, семантическими и интонационными сущностями! Мы привыкли к душевным метаниям и сомнениям, наш мозг вынужден непрерывно выстраивать и перестраивать едва уловимые паутины подсмыслов и нюансов, изнемогая под бременем неизвестности. «Я тебе… (пауза)… позвоню». И ты вынужден продираться сквозь наслоения смыслов, через все "может быть" – может быть, позвоню, если я тебя люблю, если в тот момент я буду чувствовать, что я тебя люблю, если я не решу, что я тебя не люблю… Сколько в этой фразе объективных математических процентов "позвоню" и "не позвоню", "люблю" и "безразличен"? 5 %, 30 %, 58 %, 89 %? Мы ежедневно, ежечасно и ежесекундно тратим энергию нашего сознания на то, чтобы определить эти проценты, хотя бы для себя самих, хорошо осознавая, насколько неверна эта почва собственных предположений у нас под ногами. А сколько душевных сил мы тратим на то, чтобы преодолеть ту боль, что заполняет всё наше существо, когда казавшиеся надёжно-вечными крупинки определённости, которые мы выискивали с таким трудом, вдруг начинают крошиться у нас в руках, оставляя на ладонях горстки бессмысленной пыли, пепла того, что было и уже никогда не вернуть?.. Каждый человек имеет ту судьбу, которую он заслужил. Каждый народ имеет тот язык, который он заслужил. И я последний, кто будет с этим спорить. Но если бы вся та энергия, силы и мысли, которые мы, люди, тратим на барахтанье в океане неопределённости, могли быть потрачены на созидание и любовь? Мы бы уже жили в земном раю? Или нет?..
Мы с Шахом сидели в ярких, вырви глаз, пластиковых креслах в одном из бесчисленных фаст-фудов, пили колу и расслабленно смотрели на дурацкое представление, которое устроили перед нами на невысокой сцене гигантские мыши, утки, дятлы и прочие плюшевые монстры. Мы только что вышли из очередного аттракциона со страшным названием «Замок дьявола», где нас провезли в зверски дребезжащих вагонетках по мрачным подземельям с выглядывающими отовсюду чудовищами, вампирами и стильно разукрашенными зомбаками. Наши попутчики в страхе отшатывались от низких бортиков и орали, а мы с Шахом подвывали им во весь голос в диком восторге.
– Хорошо, правда? – Шах блаженно улыбался. – Знаешь, счастье – странная штука. Если бы кто-нибудь когда-нибудь раньше сказал мне, что я буду счастлив в Диснейленде!.. Слушай, Алекс, мне тут в голову пришла гениальная мысль. А что если построить где-нибудь здесь, в округе, центр реабилитации для переводчиков? Ты ведь тоже ощущаешь на себе благотворное целительное воздействие здешней атмосферы, не так ли?
– Ощущаю, – я согласно кивнул. – Давно не испытывал такого откровенного… мммм… мозго-кайфа. Так что мысль насчёт реабилитационного центра, я бы сказал… гениальна.
Я состроил серьёзное лицо.
– Думаю, ты вполне можешь организовать собственный успешный бизнес. Прежде всего, нужно привлечь неврологов, чтобы подвести под эту идею научно-медицинскую базу, затем разработать методики…
– Да какие там методики? Мы с тобой уже всё разработали! Во-первых, разговаривать только на америколе. Во-вторых, ежедневные лечебные процедуры – целый день проводить в Диснейленде, кататься на аттракционах и как можно больше общаться с местными жителями, – Шах кивнул в сторону соседнего столика, где сидело добротное, кровь с молоком, американское семейство стремя жующими детьми. – В-третьих, питаться только фастфудовской пищей. Ну и, в-четвёртых, каждый вечер смотреть бродвейский мюзикл или голливудский фильм. Вот и вся методика. Результат гарантирован! Здоровые и чистые мозги, как будто ты никогда и не рождался переводчиком!
– Как будто никогда не рождался переводчиком?.. А это было бы занятно… очень занятно, – я посмотрел на Шаха и, не выдержав, захохотал.
– …никогда… никогда не рождался… переводчиком… – Шах тоже закатился от смеха так, что на глазах у него выступили слёзы. – Я бы хотел испытать… эти ощущения…