Я молча кивнул немцу и с трудом поднялся на ноги. Муторный сон словно высосал из меня все силы. Голова немного кружилась, к горлу подступала тошнота, мне казалось, будто я плыву по желейным воздушным волнам, медленно колышущимся между стенами огромного аквариума. Слегка пошатываясь, я бесцеремонно протиснулся между коленями звонкоголосых обитателей южного континента и свернул в неширокий проход между рядами кресел. За последние пару дней терминал стал заметно многолюднее. Сроки виз истекали, и людям не оставалось ничего другого, кроме как перебираться на этот международный клочок земли. Люди сидели, полулежали, рылись в чемоданах, перемещались с места на место, жестикулировали, смеялись и говорили, говорили, говорили… их голоса накатывали на меня со всех сторон фантасмагорическими многослойными волнами несовместимых между собой смыслов, понятий, подтекстов – абсолютно невозможная, непозволительная, чудовищная смесь разнородных мировосприятий, мировоззрений и мироощущений, намешанная в одной колбе каким-то безумным алхимиком. Я не сразу понял, что происходит. Первая плеть жгучей боли ударила внезапно и резко. Словно из пучины этой адской многоязычицы-многоголосицы высунулась скользкая щупальца головоногого и хлестнула по обнажённому мозгу, оставляя за собой ошмётки ядовитой слизи. Второй удар последовал почти сразу же, с другой стороны. Потом третий, четвёртый… Я волчком крутанулся на месте, судорожно ища выход, но увидел перед собой только встревоженное лицо немца.
– Что с вами?.. Вам плохо?.. Я могу вам помочь?..
Отрывистые немецкие слова падали на мой мозг тяжёлыми, вывороченными из стен мрачных средневековых подземелий булыжниками, стараясь заживо погрести меня под своей поминальной пирамидой. Я замер, пытаясь понять, что он мне говорит, и потерял ту самую драгоценную секунду, когда ещё можно было бы сбежать, спастись от этого многоголосого монстра… но я не успел. Многоязычное головоногое вынырнуло из пучины, охватило мой мозг всеми своими щупальцами, впилось ядовитыми присосками, проникая внутрь, в мои святая святых, в сокровенную серую плоть, пытаясь расчленить её, вырвать свой кусок нейронного студня, упорно продолжающего хранить свои тайны от всех врачей и учёных. Я сполз на пол, на колени, обхватил голову руками, уже не контролируя себя, пытаясь хоть как-то защитить свой мозг – самого себя – от безжалостных жгучих плетей. Каждый язык, который доносился до меня из толпы, настойчиво требовал своего – уникальной, перестроенной только под него структуры сознания, и мой мутированный сгусток нейронов метался между ними, не в силах не подчиниться этому зову, сотворённый создателем для того, чтобы понимать, понимать, понимать…. Они были не виноваты, эти люди, которые обступили меня плотным кольцом, предлагали помощь, протягивали бутылки с водой, кричали, что нужно вызвать врача – мой мозг раскрывался навстречу их таким разным, почти несовместимым между собой языкам, в стремлении понять самому и помочь им понять друг друга… Изысканное бордо французского с примесью мелкой, секущей в кровь стеклянной пыли; замешанный на древних ядах тягучий мёд арабского; тяжёлые капли жира раскалённых в адском котле" великой справедливости" африканских наречий; инквизиторский ведьмин бульон испанского; безупречный в своей предельной остроте клинок японской катаны… и жаркий, настойчивый шёпот, исходящий из их многовековых глубин, требующий одного – пойми нас и помоги понять нас другим…
– Замолчите, пожалуйста… замолчите!!! – выдохнул-простонал я, задыхаясь от боли, уже не осознавая, на каком языке и кому я молю эти слова… – Замолчите…
И, словно внемля моей мольбе, по милосердной воле, снизошедшей ли свыше или поднявшейся из глубин моего подсознания, мой разум погрузился в благословенную беззвучную бездну, недосягаемую для щупалец многоязычного головоногого, туда, где стирались все рамки и правила, где оставалось только я, моё я, то, что управляло всеми миллиардами миллиардов нейронов, туда, где существовал лишь один язык – праязык всех существующих и существовавших когда-либо языков, где оставались только сокровенные смыслы, не требующие языковых облачений, чтобы быть понятыми и прочувствованными. Благодатная тьма охватила меня, и я мягко завалился на скользкий плиточный пол…
Невесомо-серая полутьма раннего утра нежно обволакивала меня со всех сторон. В приглушённом свете ламп толстое стекло потолочной линзы стало почти невидимым, так что казалось, что стоит неистовому ветру, сейчас в очередном приступе ярости рвавшему на клочки тяжёлое тревожное небо, на мгновение утихнуть, как корявые ветки с ошмётками листьев, пучки сухой травы и обрывки рекламных плакатов плавно спланируют прямо в центр зала. Я лежал в безопасном удалении от" жилой зоны" терминала. Интересно, кто догадался перетащить меня сюда, подальше от человеческих голосов? Да ещё и заботливо укрыть мягкой вельветовой курткой? Кем бы он ни был, этот догадливый – подозрительно догадливый – мой спаситель, огромное и искреннее ему спасибо.