Переводчик полностью

Так, Алекс, срочно прекрати! Ты же знаешь, тебе нельзя думать о ней! Нельзя! Нужно срочно чем-нибудь себя занять, чем угодно, лишь бы не позволить мыслям о ней завладеть тобой, не поддаться этой дикой, неодолимой тоске… Я вспомнил про свой брелок-оберег – причудливая головоломка, подарок бывшего коллеги-переводчика и к тому же моего тёзки, торжественно преподнесённый мне в честь окончания университета. С Алексеем мы сдружились во время моей преддипломной стажировки в самом страшном департаменте МИДа – департаменте Латинской Америки – где он уже двадцать лет работал переводчиком с языка свистящих… а через два года после нашего знакомства стал пациентом элитной психиатрической клиники, расположенной у подножья Алтайских гор. Известие об этом я воспринял очень болезненно, словно потерял часть своей души… И с тех пор приезжал к нему примерно раз в год, останавливался в каком-нибудь доме отдыха по соседству, пару дней отходил от стресса суматошной жизни, днями напролёт бродя по горным тропинкам и с упоением вдыхая насыщенный травяными ароматами воздух, а потом навещал его. Не могу сказать точно, чем это было с моей стороны – проявлением дружбы или изощрённым самоистязанием – я старался не думать об истинных причинах своего ежегодного паломничества к нему. Но его брелок-оберег служил исправно, и, стоило мне ощутить в ладони его уютно-тёплую тяжесть, как меня охватывало фантастическое чувство покоя. Это была изящная самодельная вещица – Вавилонская башня, сложенная из сотни причудливой формы деталей, отлитых из податливого полупрозрачного пластика и на ощупь напоминающих тёплые морские голыши. По странной фантазии моего бывшего коллеги башня была сделана в стиле великолепного храма Саграда Фамилия великого испанца Гауди – сверхъестественная в своей божественной естественности, с массивным низом переплетённых корневищ мощных опор и контрфорсов и воспаряющими в небо веретенообразными шпилями, обильно украшенная параболическими арками, переходами и перемычками и сидящими на них, выглядывающими из утопленных в стенах ниш ангелами, демонами, богами, людьми…

Удивительное ощущение целостности и одновременно уникальной неповторимости каждой детали…

– Поздравляю тебя с окончанием университета! Теперь ты стал полноправным членом нашей элитной мутантской семьи, что, впрочем, является сомнительным удовольствием. А это тебе подарок. Держи. Сам сделал.

Алексей вложил мне в руку тяжёлый брелок.

– Нравится?

– Не то слово…

Я восхищённо разглядывал переливчатое чудо, не в силах оторвать глаз.

Всё произошло мгновенно – мой коллега протянул руку, выдернул какой-то кирпичик из основания башни, и та рассыпалась на моей ладони на сотню отполированных осколков. А тот засмеялся:

– Ну что, коллега, слабо теперь собрать эту башню обратно?

С тех пор я пытался собрать эту головоломку десятки раз, потратив на неё несколько бессонных ночей, крутя в пальцах каждую деталь, изучая её, подыскивая ей подходящее место, но всякий раз у меня получалось нечто иное – то приземистая пирамида, то уродливый средневековый замок, а один раз даже сложилась круглая, как шар, космическая станция «Звезда смерти» из древнего фильма «Звёздные войны». Но та самая единственно правильная, одновременно земная и небесная, кряжистая и ажурная, многообразная и единая, та самая проклятая богом Вавилонская башня, молельня всех сущих на земле языков и народов, упрямо ускользала от меня, оставаясь недоступной.

И вот теперь раз в год, обычно по весне, я приезжал в Сибирскую Швейцарию, чтобы навестить в психиатрической лечебнице создателя этой головоломки, чей разум рассыпался на мелкие осколки подобно этой башне, потеряв сцепляющую силу, смотрел в его равнодушные глаза с редкими проблесками сознания, и в голове у меня звучали его слова:

– Ну что, коллега, слабо теперь собрать эту башню обратно?..

Я уже пристроил, как мне казалось, на правильные места два десятка деталей, когда у меня за спиной раздался мягкий спокойный голос:

– Пытаешься построить Вавилонскую башню, сынок?

Я резко обернулся и увидел перед собой невысокого пожилого мужчину с таким же мягким и спокойным лицом, как и его голос. Одежда его была такой же спокойной и мягкой – коричневый вязаный джемпер, вельветовые штаны. Но ни светская одежда, ни даже пронзительно-цепкий взгляд не могли скрыть той ауры потусторонности, по которой я всегда безошибочно узнавал близких к церкви – к богу? – людей.