А вот об этом тебе лучше не думать. Иначе тебе конец, в первом же бою. А ещё лучше
Здесь, на этой вымершей, пустынной земле, где люди прячутся под землю и не мешают ему наслаждаться видом своего детища? Ну, разумеется, если профессор Линг был прав, и этот" развратный юнец", охотно выполняющий чужие прихоти, действительно существует…
Иногда я вспоминал о Шахе. Интересно, где он сейчас, что с ним? Я очень надеялся на то, что его депортация из Имперских Штатов прошла более удачно, чем моя. А уж на родине… уж на родине Шах-то с его характером выкрутится непременно, я в этом не сомневался.
– Вс-с-ставай, Алес-с-сей, вс-с-ставай, – я проснулся оттого, что Сессар тряс меня за плечо и свистел прямо на ухо. – Тебе нуж-ж-жно готовис-с-ся, у тебя с-с-сегодня первый бой.
Кошмар в грёзах сменился кошмаром наяву. Последнее время меня стал преследовать один и тот же муторный сон, пугавший меня гораздо сильнее даже не омерзительностью своего содержания, сколько предельной чёткостью и неизменностью своих деталей… Мне всегда снилось одно и то же – сумрачное небо, задёрнутое свинцовым саваном туч, бурлящая толпа на берегу, изливающаяся злобными выкриками… и я сам, стоящий почему-то со связанными руками и ногами на краю высокого деревянного моста, уходящего массивными быками в мутный речной поток…
– …за что приговорён справедливым судом царя вавилонского Навуходоносора, правящего по воле и благоволению отца богов Бела-Мардука и всегда пекущегося о благополучии Вавилона, к смерти, – звучит за моей спиной густой трубный бас. – Приговор сей должен быть приведён в исполнение в семнадцатый день месяца архасамна, коему покровительствует великий Бела-Марлук[50], дабы очистить принадлежащую ему священную землю от живого воплощения зла.
Толпа взрывается воплями ненависти и восторга. Я хочу обернуться назад, посмотреть на странного глашатая, вещающего за моей спиной, но не успеваю. От мощного толчка в спину я теряю равновесие, пошатываюсь и лечу вниз. Перед моими глазами совсем близко мелькают красноватые кирпичные опоры моста, потом высоко вверху лоскут мышино-тревожного неба, и я погружаюсь в мутную воду. От холода спирает дыхание, её ледяные щупальца проворно обхватывают меня, проникают в моё тело, в мозг, в каждую клеточку моего я, жадно высасывая из меня мои мысли, моё тепло, мою любовь, мою жизнь…
– Я вас ненавижу… вас всех… ненавижу… Вы отняли у меня мою любовь… моё сердце… да будь проклят ваш бог… будьте прокляты вы… да никогда вам отныне не понимать, что такое любовь…
Я молю, кричу, шепчу, плачу, а небо – тяжёлое от слёз, любимое, до боли родное – улетает от меня всё выше и выше…
– Вс-с-ставай, Алес-с-сей, вс-с-ставай!
Сегодня у меня первый бой… И все эти мучительные сны, все эти переливы тончайшего шёлка с третьим языковым слоем, все эти поиски странного бога с бегством через границы, всё это теперь ни к чему… ни к чему…
Немец был чересчур прямолинеен. Он почти не менял геометрию меча, бил прямо и жёстко, судорожно вцепившись в рукоять, так что в его руках меч был обыкновенной безжизненной палкой. Через пару минут после начала поединка я полностью понял язык его телодвижений, играючи поуворачивался от бесхитростных атак, и как только решил, что достаточно поразвлекал публику, выбил из его рук оружие, сграбастал за плотную ткань рубашки, и резко развернул к себе спиной, прижав клинок к горлу. Классика жанра… Зрители взревели от восторга. Я уже приготовился было отбросить немца в сторону, на песчаный пол арены, как вдруг с задних рядов раздался тонкий, едва уловимый свист, постепенно начавший нарастать в мощный звуковой вал.
Что это значит? Чего они от меня хотят? Я растерянно оглядывался по сторонам, как щитом, прикрываясь своим обезумевшим от страха противником от накатывающей волны свиста. Вдруг почти прямо перед собой я увидел лицо знакомого охранника – тот перегнулся через каменный парапет, как змея покачиваясь длинным телом над ареной – и услышал исходящий из его рта настойчивый, возбуждённый шёпот:
– Убей его… Убей ж-ж-же…