…Я лежал на снегу, раскинув в стороны руки, в воронежском городском парке со странным названием «Динамо», который притаился в огромном, глубиной метров тридцать овраге, разрезавшем город надвое от самого водохранилища до северного района, и смотрел вверх – туда, где промеж вершин гигантских старых тополей просвечивало жемчужно-серое небо. И из этого неба летели, сыпались, кружились в прозрачном морозном воздухе невесомые снежинки. Я чувствовал, как они нежно прикасались к моему лицу, покрывали стыдливыми поцелуями мои губы, осторожно оседали на ресницах и выбившихся из-под капюшона волосах… И я лежал, словно зачарованный, боясь шевельнуться, спугнуть это невероятное, невозможное, необъяснимое чудо…
– Кажется, этот молодой человек скорее мёртв, чем жив, – вдруг раздался рядом со мной насмешливый девичий голос.
– …мммм… нет. Я думаю, этот молодой человек скорее жив, чем мёртв, – возразил ему второй, чуть более низкий, с лёгкой хрипотцой. После чего раздался радостный смех.
– Этот молодой человек ни жив и не мёртв, – прошептал я застывшими от холода губами. – Он просто ждёт.
– …и чего же он ждёт? – спросил меня второй голос.
– Любви…
Потом мы долго бродили по утопавшему в овраге парку между мрачноватых, скупых на краски и эмоции брейгелевских пейзажей, болтали ни о чём, дурачились, смеялись, уже понимая, осознавая с предельной ясностью и остротой, что тому молодому человеку, который ждал любви под ласковым снегопадом, и обладательнице второго чуть хриплого, волнующего голоса, уже невозможно оторваться друг от друга… ни сейчас… ни чуть позже сегодняшним вечером… никогда… Потом мы сидели в уютной кафешке и пили горячий глинтвейн из белого вина с яблоками, апельсинами и жаркими пряностями, и Аля («Алина», как она серьёзно представилась мне, протягивая узкую ладошку) с подружкой весело смеялись надо мной, потому что я боялся встать с дивана – мои джинсы, промокшие до трусов от долгого лежания на снегу, а потом заледеневшие во время прогулки, оттаяли и отпечатывали на диванных подушках неприличное мокрое пятно…
В задний карман джинсов я всё-таки полез. Примерно через полтора месяца. На допросы нас водили нерегулярно, иногда через день, иногда раз в неделю. Чаще всего меня допрашивал тот самый высокомерный бородатый араб в шемаге и военном френче. Иногда его сменяли другие пониже рангом, и, судя по всему, умом. Хуже всего было то, что я не знал, что именно от нас хотят. Зачем мафиозной группе похищать нас у службы государственной безопасности? Даже если это крупный и могущественный наркосиндикат, у которого есть свои интересы за границей, чем можно оправдать такой риск? Зачем им нужны мы?..
Морщась от боли, я подполз к стене. Пропитанная кровью и потом футболка задеревенела и нещадно царапала израненное тело, сдирая засохшие корки. Ну и чёрт с ним… со всем. Я сделал всё, что мог…
Ха, ну это уж точно! Сделал всё что мог, чтобы оказаться в этом аду… Да ещё и не одному. А теперь тебе только и остаётся, что сидеть в этой вонючей конуре и читать наркотические стишки, чтобы не чувствовать боли, чтобы забыться и не думать о том, что через пару дней ты подохнешь. Замечательный конец для твоей никчемной жизни. А знаешь, Алекс, если быть до конца честным, может быть, именно к этому ты и стремился? Трусливо, не признаваясь самому себе… к такому вот бесславному финалу… лишь бы только поскорее уйти отсюда, сбежать из этого страшного мира, лишь бы только не дожить до того дня, когда твой мозг начнёт погружаться в мутную пучину безумия?.. Я даже заскрежетал зубами от злости. И отвращения. К самому себе. Трус…
Завёрнутые в тугой свёрток пожелтевшие папиросные листы упрямо не хотели распрямляться. Я разгладил их на колене и аккуратно пересчитал. Всего девять листов. Маловато… Хотя всё зависит от того, насколько сильное и длительное действие у этих стихов. Ну и от того, как часто я буду их… употреблять.