Чиёко прищурилась. Горделивые морщины исполосовали лицо, словно трещины горшка, восстановленного техникой кинцукурой103. Она разглядывала тропинку, просматриваемую сквозь заросли степной осоки. Вокруг темной фигуры поднималась дымная пыль, уносимая послушным ветром, что играл с полами его пиджака. Он маршировал под неслышный победный марш, уверенно и дерзко, будто за ним следовал кавалерийский полк.
Все повторяется вновь. Четвертый круг на подходе. Нет, этого она не допустит!
Замок растворился в прогретом воздухе, подобно миражу в пустыне, а поодаль, за холмом, из болотной топи проклюнулись шипящие гадюки. Их головы пронзили нависшую хмарь и превратились в деревья-кустарники, ощетинившиеся колючими ветками – выросла глухая чащоба. Быстро стемнело, на тропинку выползли скользкие гады.
Чиёко сжимала сухую корягу, утопив в нее остроконечные когти. Она ухнула, взмахнула крыльями и перелетела на трухлявый пень, чтобы янтарными глазами филина вблизи понаблюдать за непритязательным мужчиной, уверенно идущим на тусклый свет в оконце покосившейся избушки. Он не поморщился, когда под лакированным ботинком квакнула раздавленная жаба. Он сломал ветку потолще, чтобы рассекать лапник, царапающий лицо. Он не струсил, когда ветка превратилась в змею и ужалила в руку. Преодолевая тяготы, повторял он себе: «Это иллюзия, я не могу умереть», – и шел вперед, обливаясь потом в леденящем тумане. Неутомимого наглеца ждало очередное испытание. Подернутая ряской непроходимая топь, в золотистых ирисах и водяных лилиях, изрыгала нестерпимое зловоние. Уткнув нос в рукав пиджака, он погрузил ботинок в булькающую гортань болотной гнили. Утонув по колено, пожертвовал второй ногой. Мясистые пиявки вмиг залезли под брюки, приступив к кровавому пиршеству. Вода быстро подобралась к горлу.
Насмехающееся уханье разлетелось далеко по округе.
Он боролся. Цеплялся за жизнь. Его вера была сильна, и она подталкивала к победе, избавляла от малодушия перед страхом смерти. Он хватался за все подряд: за режущую осоку, за плавающее бревно, за жижу, что просачивалась сквозь пальцы. Ноги барахтались в бездонной топи рыхлого торфа и стали такими тяжелыми и холодными, будто не свои.
«Лучше шагай отсюда подальше, – шелестел камыш. – Иначе сгинешь, погибнешь».
Он не отступил. Когда вода попала в горло, твердил себе: «Это все обман, подделка!» Мысли, извлеченные из его оцифрованной личности, предстали перед Чиёко – такие беззащитные и доступные.
Наступающий туман уже накрыл саваном, а он продолжал бороться, теряя остатки сил. Наконец ухватился за корявый сук, так удачно склонившийся над ним, и еле выполз на копну отцветшего сусака, отрыгивая прелую тину. Сбросив с себя комья грязи вместе с пиджаком, содрал с шеи раздувшихся пиявок.
Краснолицая луна зашла за тучи. Ночной воздух пропитался гнусными звуками: кваканьем, воем, надрывным ревом выпи.
По лохматым зонтикам травяных снопов он допрыгал до лесной лачуги. Изъеденные термитами доски жалобно скрипнули под босыми ногами. В одиноком домике на подоконнике горела свеча. Колеблющееся пламя озаряло запустение. Он мысленно сосредоточился на одежде, тепле и уюте, но внести коррективы в чужой реальности было невозможно. Единственный предмет мебели, красное кресло – с высокой спинкой и мягкими подушками – знакомо приспособилось к его осанке.
Моргнул.
С удивлением обнаружил, что сидит в чистой одежде. Вдавив верхнюю пуговицу рубашки в петельку, уселся поудобнее. Парафиновая луна заглянула внутрь сквозь решетчатую раму, ощупала половицы, расстелилась пятнистым ковром. За покосившейся дверью послышались робкие шаги. Несмелый стук.
В избушку вошел мужчина в полуразложившихся кроссовках из биолатексного материала, атласных брюках и такой же новомодной куртке с бесшовной линкерной застежкой. Белые кудряшки, залитые светом, казались нимбом над его головой. Это был Трэй.
– Привет, дружище. Давно не виделись.
Ён отвернулся, мимолетная улыбка сменилась негодованием.
– Молчишь? Не в настроении? Поздоровался бы. Это же я, белокурый чудик, твой друг. Почему не смотришь на меня? Не хочешь разговаривать? А я скучал, даже не представляешь, как сильно. Не грусти, я не обижаюсь на тебя. Ну, не молчи же! Может, обнимемся, ведь не виделись целую вечность.
– Пошел прочь! – прошипел Ён.
– Считаешь меня плодом своей фантазии?
– Здесь все ненастоящее и ты тоже.
– А как же чувства?
Ён не ответил.
– Почему прячешь слезы? Не стесняйся, в этом нет ничего постыдного.
– Заткнись, не желаю тебя слушать!
– А помнишь, как мы улепетывали от ликвидаторов? Тогда, в падающем ховеркаре, мы едва не погибли. Я вытащил тебя из покореженной машины. Ты был в обмороке, такой умиротворенный, и твое неровное дыхание вырывалось из сопящего носа. А потом я сделал тебе больно. Ох, сколько мы тогда пережили…
Ён закрыл ладонями уши, но всепроникающий голос Трэя пробирал только сильнее.
