Пережитки большой войны полностью

Таким образом, хотя общая тема восточной экспансии существовала уже довольно давно и все еще витала в воздухе после Первой мировой, именно Гитлеру, похоже, принадлежит важный и, вероятно, ключевой вклад в то, что она стала частью не только актуальной внешней политики Германии, но и идеологии нацизма. Иными словами, превращение идеи Lebensraum в значимую тему не было чем-то очевидным или естественным. Джеффри Стоукс делает вывод, что «понятие Lebensraum превратилось в ключевое для философии нацизма усилиями Гитлера – похоже, это была идея его собственного сочинения». Но и после того как Гитлер взял под свой контроль партию и затем определил, а по сути изобрел нацистскую идеологию, даже внутри его партии оставалось немало противников экспансионистских положений Lebensraum в партийной доктрине[156].

Тем не менее возможна еще одна линия аргументации. Допустим, что превращение Lebensraum в сердцевину идеологии и политики нацизма произошло исключительно усилиями Гитлера. Но если бы сама идея экспансии, ясно изложенная в «Майн Кампф», не была привлекательной, Гитлер не смог бы получить должность рейхканцлера или удержать ее. Таким образом, если бы Гитлер не оказался в нужное время в нужном месте, экспансионистский импульс германского духа, вероятно, нашел бы иной выход вовне.

Проблема подобного рассуждения заключается в следующем: собственная политическая тактика Гитлера подразумевала, что тема экспансии как раз не является особенно популярной. Поэтому Гитлер считал тактически разумным смягчать и преуменьшать этот элемент своей программы, пока он подбирался к посту рейхсканцлера и в дальнейшем, уже когда его получил. Похоже, что после написания «Майн Кампф» Гитлер и правда больше нигде публично не делал отдельных заявлений, что Россия является потенциальной областью экспансии. Как отмечал Норман Рич, Гитлер, «решительно открещивался от любых экспансионистских амбиций… особенно в первые годы пребывания у власти»[157].

В своих выступлениях Гитлер делал акцент на проблемах, которые находили отклик у публики, в частности на возмущении условиями Версальского договора и недовольстве экономическим, социальным и политическим беспорядком. Но практически в каждой речи 1930-х годов, посвященной внешней политике, он решительно заявлял о своем отвращении к войне. Именно в этом ключе Гитлер энергично отрицал любые экспансионистские амбиции и неоднократно утверждал, что его расизм на деле диктует неэкспансионистскую политику. При этом Гитлер приводил такие доводы: поскольку он явно хочет «очистить» немецкую расу, экспансия бессмысленным и абсурдным образом потребует поглощения низших рас его драгоценным рейхом. «Мы, – провозглашал он, – в силу убеждений и образа жизни не просто не сторонники – мы противники империализма… Национал-социализм считает вынужденное смешение одного народа с другим, чуждым ему народом не только бесполезным в политических целях, но и в длительной перспективе опасным для внутреннего единства, а следовательно, и силы нации». В частности, Гитлер утверждал, что экспансионистская война была бы абсолютно бессмысленной:

«Вот почему наша расовая теория рассматривает любую войну за подчинение и господство другого народа как процесс, который рано или поздно изменит и ослабит победителя изнутри, а в конечном счете приведет к его поражению… Национал-социалистическая Германия хочет мира в силу своих фундаментальных убеждений… Неужели стоит положить два миллиона человек ради завоевания территории с таким же населением? К тому же для нас это означало бы пожертвовать двумя миллионами лучших немцев, мужчин в расцвете сил, элитой нации ради того, чтобы получить смешанное население, которое не является полноценными немцами и не ощущает себя немцами[158]».

Действия Гитлера также подкрепляли подобную позицию. На страницах «Майн Кампф» он мог призывать к вторжению в Россию, но одним из его первых внешнеполитических шагов на посту канцлера стало заключение в 1933 году десятилетнего пакта о ненападении с Польшей – страной, которая лежала прямиком на пути вторжения в Россию. «Проблема не в том, чтобы знать, что именно написал Гитлер» в «Майн Кампф», отмечает Ф. М. Х. Белл, «а в том, что за этим последовало»[159]. В контексте середины 1930-х годов справедливо задавать вопрос так: почему нужно ставить ахинею из «Майн Кампф», написанную десяток лет назад, когда Гитлер сидел в тюрьме, выше того, что Гитлер говорит и делает сейчас как ответственный политик на посту канцлера Германии?