Поначалу жертвами были преимущественно тщательно отобранные тутси, о которых было известно, что они противостоят экстремистам хуту, а также ненадежные элементы среди самих хуту. Но процесс быстро пошел по нарастающей, когда лидеры партии и правительства из хуту и местные власти откликнулись на приказы о проведении геноцида по всей стране. Повсюду представителей хуту, включая полицейских, заставляли или обязывали участвовать в убийствах, и многие откликнулись на этот призыв с энтузиазмом. Наиболее последовательно и целенаправленно убивала, по-видимому, президентская гвардия. Свою лепту внесла и армия хуту – Вооруженные силы Руанды (Forces Armées Rwandaises, FAR/ФАР). Большинство ее солдат были спешно набраны в предшествующие годы из безземельных крестьян, городских безработных и скитавшихся по Руанде иностранцев, которые вступали в армию в основном ради гарантированной еды и выпивки (каждому полагалось две бутылки пива в день – роскошь по меркам Руанды) и возможности грабить, поскольку жалованье военных было низким, а платили его с перебоями. Во время геноцида начался переход в наступление сил РПФ, поэтому ФАР приходилось бороться и с этой угрозой. Хотя участие ФАР в геноциде было довольно эпизодическим, она, видимо, все же приложила руку к крупнейшим массовым убийствам, а также армию хуту часто призывали на помощь, когда другие участники геноцида сталкивались с решительным сопротивлением[266].
Наконец, в геноциде участвовали
Кроме того, как только начался геноцид, в их ряды влились орды аферистов. Жерар Прюнье подчеркивает, что «социальный аспект убийств часто упускался из виду»: как только группы убийц «брались за дело, вокруг них собирался сонм людей, которые были еще беднее – люмпен-пролетариат, состоявший из уличных мальчишек, сборщиков тряпья, мойщиков автомобилей и бездомных безработных. Для людей такого рода геноцид был лучшим из всех возможных событий в их жизни. Им было предоставлено нечто вроде полномочия мстить людям, добившимся успеха в обществе, пока те находились в неправильном политическом лагере. Они могли грабить и убивать под минимальным предлогом, насиловать и бесплатно напиваться. Исполнители были счастливы, а политические цели, которые преследовали хозяева этого мрачного карнавала, совершенно вышли за рамки их контроля. Организаторы просто плыли по течению».
«Отряды пьяных ополченцев, – отмечает Гуревич, – подбадривавших себя сильнодействующими препаратами из разграбленных аптек, перевозили на автобусах от одной бойни к другой». Как и в Югославии, для участия в погромах из тюрем выпустили преступников, а также, отмечает Питер Ювин, в дело активно вошли многие молодежные банды, которые «первоначально были не более чем шайками мелких уголовников, юных головорезов, работавшими на тех, кто больше заплатит». В ходе геноцида возможности обогащения за счет грабежа резко выросли, и этот момент в качестве отдельного стимула использовали организаторы, многие из которых сами с удовольствием захватывали добычу. Изнасилования и садизм также были обычным явлением. Неудивительно, что дисциплина в бандах буйных убийц была слабой, особенно среди новобранцев, которыми, как отмечает Прюнье, «обычно были уличные мальчишки, в основном находившиеся в пьяном состоянии». На следующей стадии войны «формирования ополченцев превратились в вооруженные банды… поскольку развалилась административная структура, которая занималась их вербовкой и снабжением». Идеология геноцида была в особенности ориентирована на увеличение числа убийц, и соплеменники хуту часто были вынуждены присоединяться к убийцам под страхом немедленной смерти. Другие хуту участвовали в геноциде, охраняя блокпосты на дорогах или указывая на местных тутси опасным для них мародерствующим участникам геноцида[268].
