Но карательные действия еще продолжались, - как в самой Москве, так в особенности и в ее окрестностях, на железнодорожных путях. Руководили этими операциями командир Семеновского полка полковник Мин и его помощник полковник Риман. В этом бесславном деле они своей жестокостью стяжали себе славу. На станции Люберцы, возле Москвы (по Казанской железной дороге), полковник Риман поучал крестьян:
"Если ораторы вернутся, убивайте их, убивайте чем попало - топорами, дубинами. Вы не ответите за это. Если сами не сладите, известите семеновцев, мы снова приедем". На Казанской железной дороге было убито 150 человек, из них подавляющее большинство не принимало участия в восстании. Иногда это была дикая охота за людьми, кровавая потеха. Вот одному разрешили пройти. Он сделал несколько шагов - вслед раздаются выстрелы, и он падает раненый. - "Ну, ползи, может быть и доползешь", - смеются семеновцы и несколькими новыми выстрелами добивают его.
Расстреливали "за белую папаху", "за подозрительные длинные волосы", "за смуглый цвет кожи" (еврей!), за студенческую куртку под пальто, за красный платок в кармане, за то, что на шее не находили креста, за непонравившееся выражение лица. В эти дни на улицах останавливали прохожих - "руки вверх!" наводили на них винтовки, обыскивали... Пресню семеновцы расстреливали не только в дни восстания, но и после того как восстание было разгромлено. Это была уже не борьба и даже не расправа, а дикая, бессмысленная месть. Вся эта окраина была в развалинах, которые дымились, как после огромного пожара...
Мною полиция уже давно интересовалась. Полиция - целый отряд городовых во главе с приставом (кстати сказать, этот пристав жил в нашем же доме - большом доме Франка в Б. Кисельном переулке, выходившем на Б. Лубянку) - приходила к моим родителям, искали меня всюду, требовали, чтобы был назван мой адрес. В ванной сняли простыню, которой была закрыта полная воды ванна. - "Мой сын - не дельфин!" - заметил присутствовавший при этом отец. - "Прошу без неуместных замечаний!" - резко оборвал его полицейский офицер, подняв револьвер...
Тут, вглядевшись в одного из присутствовавших городовых, отец мой обратился к нему со словами: "Дурак ты, дурак - ведь это тебя я перевязывал у нас!" (У нас в квартире, как и у многих москвичей, был в эти дни устроен "перевязочный пункт", где оказывали помощь всем без различия пострадавшим согласно требованиям Красного Креста.
Заведывал нашим "перевязочным пунктом" муж моей сестры, доктор В. Ф. Подгурский, а отец исполнял при нем обязанности санитара. И первым пациентом оказался... городовой. Его подобрали на соседнем углу - он был легко ранен задевшей его шальной револьверной пулей и так испугался, что... упал в обморок. Когда его принесли к нам на квартиру, он был без сознания, и отец отпаивал его холодной водой).
Пристав строго оборвал отца: "Прошу не заниматься пропагандой, иначе..." и он сделал угрожающий жест. Отец послушно замолчал, издав при этом особенный, характерный для него звук носом (мы знали, что это означает: этот шмыгающий носом звук он издавал, когда был сильно взволнован)...
Дубасову не удалось захватить руководителей движения, хотя многие из них и были на учете полиции. В своем сообщении о ликвидации восстания он со злобой писал, что "вожаки оказались за пределами досягаемости". "За пределами досягаемости" - оказался и я.
Оставаться в городе было невозможно, но я был в Москве еще и тогда, когда озлобленные победители расправлялись с виновными и, главным образом, с невинными.
Но как уехать? Все вокзалы оцеплены, нас всюду ищут. Часто очень сложные проблемы разрешаются самым простым способом. Мой приятель Фондаминский (тот самый Бунаков, по кличке Лассаль, которого я было оплакивал во время расстрела "Аквариума", когда мы получили сведения, будто все партийные ораторы были там убиты) и я вечером взяли извозчика и поехали прямо на Николаевский вокзал. Он был окружен войсками и всех пассажиров обыскивали. Обыскали на подъезде вокзала и нас.
Ничего, конечно, на нас не нашли. Спросили паспорта. Они, разумеется, у нас были на другие имена. Мы спокойно прошли через группу офицеров-усмирителей к железнодорожной кассе и я взял два спальных места до Петербурга второго класса. От кассы, через буфет, тоже заполненный солдатами, прошли на перрон, нашли свой вагон и заняли полагавшиеся нам места. Никто нас не тронул. Кому могло придти в голову, что эти "оказавшиеся за пределами досягаемости" люди сами открыто полезут в раскрытую пасть? Помню, между прочим, что в соседнем купе оказался П. Б. Струве - тогда еще с рыжей бородой. На весь вагон он громко обвинял за московское восстание "обе стороны". У нас, конечно, не было охоты с ним спорить.
До Петербурга мы доехали без приключений. С Николаевского вокзала переехали на извозчике на Финляндский - и там взяли билеты до Выборга. Мы торопились попасть на партийный съезд, назначенный на 29-ое декабря на Иматре.
