Николай Петрович поднял на отца глаза, вновь поражаясь его деликатности. Испытаний, и самых тяжелых, на долю отца выпало предостаточно. Стар стал ветеран труда и войны, но редко болел и ни на что не жаловался. А мать все чаще посещали недомогания. Уважение к людям, врожденное или привитое воспитанием, в преклонные годы несло оптимистическое мироощущение. Но не помнил Николай Петрович, чтобы прежде щеки у отца были такими впалыми. Это недавнее, благоприобретенное. И, словно угадав его настроение, Петр Кузьмич продекламировал стихи любимого поэта:
— «Знаю я, что в той стране не будет этих нив, златящихся во мгле…» Стар я, миленький. И никуда от этого не уйдешь.
— Ты преувеличиваешь, папа. — Эту банальную фразу Николай Петрович произнес вынужденно и после некоторой паузы, которая не укрылась от внимания Петра Кузьмича.
Отец уже пятнадцать лет мог пенсионерничать, но не помышлял пока о заслуженном отдыхе. Ибо не представлял себя вне работы. Кстати, и Николай Петрович не представлял отца пенсионером.
Вторая партия сложилась удачно для Петра Кузьмича. Он опередил сына в развитии фигур, в сосредоточении сил для атаки, и методично наращивал давление. Пассивная позиция Николая Петровича все ухудшалась и вдруг рухнула в один момент. Отец довольно потер руки, похвалил себя:
— Молодец, Петр Кузьмич, молодец!
И снова стал расставлять. Но в кабинет вошли Елена Казимировна и Варвара Петровна и заявили, что у них все готово, что они скучают, позабытые-позаброшенные мужчинами, и что непорядочно в праздничный день уединяться за шахматной доской.
— Третьей партии бабоньки нам сыграть не дадут, — шепнул сыну Петр Кузьмич и демонстративно отодвинул доску от себя, выказывая полное повиновение.
— Минуточку! — сказала тогда Варя и села против мужчин. — Пулат, пожалуйста, присоединись к нам! Теперь мы все в сборе, это как бы семейный совет. Мама, тебе слово.
Елена Казимировна, волнуясь, часто дышала и гладила ладонью ладонь. Лицо ее, однако, и в минуту душевного беспокойства могло быть только добрым.
— Петик, мы все хотим, чтобы с нового учебного года ты оформил пенсию, передал заведование кафедрой и работал только на полставки. Сейчас ты переутомляешься, и надолго тебя не хватит. И диссертации ты не должен больше брать.
Прежде Петр Кузьмич отвергал это. Теперь же, он чувствовал, многое изменилось, годы неумолимо брали свое, и надо было передавать кафедру пусть не во всем равному себе, но вполне надежному помощнику и преемнику, наставляя его на первых порах. Он боялся этого шага, но обстоятельства вынуждали сделать это. И он ответил согласием, придав ответу форму шутки:
— Леночка, я все сделаю, как ты скажешь!
Дежурную и любимую свою фразу он произнес тоном серьезным, даже торжественным. Тянуть и упорствовать уже не имело смысла.
— Я должна следить за каждым его шагом, — говорила между тем Елена Казимировна сыну. — Надел ли он свежую рубашку, взял ли с собой деньги, ключи? Нет, Петя, тебе непременно надо пройти курс лечения против склероза.
Тотчас отыскались какие-то антисклеротические иноземные пилюли, и Петр Кузьмич при всех проглотил одну и громко произнес:
— Леночка, мне уже лучше!
Елена Казимировна грустно улыбнулась. «Ничего, папа! — подумал Николай Петрович. — Ты еще поживешь и потрудишься».
— Пожалуйста, к столу! — пригласила Елена Казимировна.
Женщина прошли в столовую первые.
— Что нового в институте? — спросил отца Николай Петрович, беря его под руку и пропуская вперед.
— Веяния новые, нездоровые. — В тон отца помимо его воли вкралось неудовольствие. — Инженеров готовим слабеньких, малосильных, приземленных. Требования снижаем с каждым годом, неудов не ставим. А почему не ставим? На этот вопрос не отвечаем, словно и положено отмалчиваться. Словно все то, что есть качество работы, можно обеспечить с инженерами низкой квалификации. Не студент плох, который не хочет учиться, а преподаватель, поставивший ему неуд. А неуд — это еще и сигнал бедствия. Если его нет, о чем беспокоиться? «Все хорошо, прекрасная маркиза!» Из десяти выпускников один, может быть, и окажется потом способным инженером.
— Говорим о качестве, призываем его повысить, а в жизни сплошь и рядом довольствуемся низким качеством, — сказал Николай Петрович. — Так, значит, пенсия?
— Пора, — ответил отец, и голос его прозвучал строго и тяжело.
Тоска была в этом голосе, и боль, и несогласие, которое он подавлял, но оно все равно прорывалось наружу. Лишь одного в нем не было — надежды.
