Семья села за праздничный стол. Были на нем, несмотря на небогатые магазинные полки, и мясо, и сыр, и рыба, и салаты из свежей зелени, и маринованные огурчики, и пирожки. Водки никто не налил себе, не было любителей. Разговор свернул на какие-то проселки. Говорили: о мосте через Амударью, который, вопреки слухам, не взорван душманами, а цел-целехонек и выполняет свое назначение; о Гиссаракском водохранилище, которое курировал Пулат Усманович и на котором его предложение о спрямлении дороги от карьера с суглинком к плотине принесло пятимиллионную экономию, и министр мелиорации из своего фонда премировал его за это ста пятьюдесятью рублями; о снижении доли волокна в заготавливаемом хлопке-сырце и о расплате за показуху, которая неизбежно за этим последует; о «Мастере и Маргарите» в постановке московского Театра на Таганке. Вдруг свернули на советско-китайские отношения: пора, пора было возрождать добрососедство. Сквозной, ведущей темы не прослеживалось. Не было и праздничной, окрыляющей приподнятости. Всех этих занятых людей окружали дела, близкие к завершению и только начатые, и они не умели отмежевываться от них даже в дни, отмеченные в календаре красным цветом. Петр Кузьмич сам почти не говорил, а, склонив голову набок, внимательно слушал. Сейчас, после разговоров о пенсии, его молчание за праздничным столом очень бросалось в глаза. А ведь Николай Петрович помнил далекое уже время, когда отец был душой веселых застолий, рассказывал преинтересные истории, острил, и если кто-нибудь из гостей прикрывал рюмку ладонью, легко находил слова, эту ладонь отодвигавшие. «Что же мешает ему быть тамадой теперь? — подумал Николай Петрович. — Неужели боится споткнуться о забытое слово? Быть того не может. У него такая богатая, образная речь!»
Странный звук донесся из прихожей. Детская ручонка робко елозила по шершавому дерматину двери. Шум застолья не убавил и не погасил этот негромкий звук. Елена Казимировна встрепенулась и со словами «Дашенька наша славная пожаловала!» кинулась открывать. Николай Петрович обмер, но взял себя в руки и внутренне подобрался. Сам бы он не пошел сейчас к Рае, чтобы повидать дочь. Даша всех настороженно оглядела. Недетское напряжение было в ее пытливых глазах.
— Здесь мой папа! — сказала она, объясняя свой приход.
И нерешительно направилась к Николаю Петровичу.
— Смелее, маленькая! — напутствовала внучку Елена Казимировна. — Твой папа очень по тебе соскучился.
Девочка ступила еще два шага, остановилась против Николая Петровича, не улыбнулась радостно, не кинулась в протянутые к ней руки, а сказала с недетским укором заученное дома:
— Папа, идем к нам. У нас тепло и чисто.
Нестерпимо тяжело стало Николаю Петровичу. Он посадил дочь на колени, обнял, но не вымолвил ни слова. Всем было не по себе. Ручонки Даши были слишком слабы, чтобы возвести мост между родителями, ставшими чужими. Все это увидели. Видеть же это с такого близкого расстояния было слишком больно. Отвратительный ком подступил к горлу Николая Петровича. Так скверно ему не было никогда. Елена Казимировна, понятно, действовала из лучших побуждений…
— Еще никто не выпил за праздник. Это непорядок! — воскликнул Петр Кузьмич, беря инициативу в свои руки.
Пулат Усманович тотчас налил Николаю Петровичу, жене, себе и на донышко — Петру Кузьмичу. И Николай Петрович услышал то, чего не слыхал, кажется, с самых детских лет.
— Ну, цап-царап, ребята! — сказал отец. — Отправим душу в рай!
Николай Петрович вздрогнул, так искренни и неожиданны были эти слова, столь радостно и уместно звучавшие в доброе старое время. Тепло разлилось по телу, и Николай Петрович крепче прижал девочку к себе и погрузил губы в ее пушистые волосы. Если бы можно было не выпускать из рук это теплое, упругое, затаившееся, такое родное тельце! Разрядку внес восьмилетний племянник Николая Петровича Александр. Он притащил мешок игрушек, а потом увлек Дашу смотреть мультфильмы.
Николай Петрович за праздничным столом просидел недолго. Заспешил, засобирался. Понимая его состояние, родные не удерживали. Елена Казимировна почти насильно сунула ему сетку со снедью. Он всем поклонился. Но Петру Кузьмичу этого показалось мало, и он проворно шагнул к сыну, привлек к себе быстрым, порывистым движением и крепко поцеловал. «Он и прошлый раз поцеловал меня так, словно перед долгой разлукой», — вспомнил Николай Петрович, шагая к трамвайной остановке.
Мы остановились у Катиных родителей. Я отмокал в ванной, когда зазвонил телефон. Аппарат звенел и звенел, игнорируя нежелание Кати брать трубку. Наконец она подошла. Слушала внимательно, не делая попытки вклиниться в разговор. Это было совсем ей несвойственно. Потом произнесла:
— Мы выезжаем, Пулат! — И бросила мне: — Быстрее! Отцу плохо.
