— Его пятый час выводят из шока?
— Да, он стонал всю дорогу.
— Мама знает?
— Что он в больнице — да.
— Далась ему эта дача! — в сердцах сказала Катя.
— Нет, почему? — возразила Варвара. — Он любил копать, сажать, выращивать. Крестьянское начало в нем глубоко и прочно.
Она вдруг спохватилась, что говорит об отце в прошедшем времени, но мы сделали вид, что не заметили этой ее оплошности. Вышла женщина в белом халате, и я поздоровался с ней. Она ничего не сказала. Жив? Нет? Это пульсировало в висках вместе с ударами сердца. «Если это случится сегодня, похороны — послезавтра», — машинально посчитал я. Никто больше не выходил к нам. «Не умирай, папа!» — заклинал я, стараясь, чтобы мои слова проникли сквозь каменные стены и помогли, если не помогают лекарства.
— Войдем-ка, — предложил Пулат.
Мы вошли в сумрачный коридор. Двери во все палаты были закрыты. Какой-то старичок в пижаме, почти прозрачный, крался вдоль стены. Персонал ужинал в ординаторской. Я запомнил движение рук с хлебом, колбасой и зеленым луком от стола к раскрытым ртам. Мы попятились и ретировались в вестибюль, не потревожив стерильной тишины сумрачного коридора.
— Они ужинают, — тихо сказал Пулат.
Ожидание все сильнее давило на плечи. Наконец двери растворились, и к нам вышла врач, про которую Варвара сказала, что она очень опытная. Ее лицо было, бледное и строгое. Ярко выделялись щедрые мазки губной помады. Не дрогнув, она могла казнить и миловать.
— Вы все к этому больному? — спросила она и скользнула по нам бесцветными глазами, ни на ком не задержав взгляда.
— Да, — сказал Пулат Усманович.
— Знаете что? Ваш больной полчаса назад скончался.
Когда мы застали персонал за трапезой, отца уже не было в живых.
Варвара громко ойкнула и прислонилась к стене.
— У него не осталось ни одного непораженного участка сердца. Мы так и не вывели его из болевого шока.
«Отец, отец!» — с горечью подумал я. Врач обвела нас быстрым профессиональным взглядом: не нужна ли кому-нибудь валерьянка? Мы понурили головы. Врач ушла к себе. Какое-то время мы сидели, одурманенные бедой. Потом попросили разрешения проститься с покойным. Кто-то куда-то побежал, как белый призрак в ночи. И нас повели в палату, разделенную ширмами на боксы. Экраны осциллографов были мертвы, как и лежащее под иссиня-белой простыней человеческое тело. «Отец же выше ростом!» — подумал я. Простыню откинули. Челюсть была повязана платком, глаза закрыты, брови насуплены. Лицо исказила гримаса страдания.
— Тело вы получите завтра.
Я задержал взгляд на бескровных губах покойного. Отец переступил последнюю черту в одночасье. Значит, вчерашний долгий и крепкий его поцелуй был и прощанием, и напутствием.
— Мы ехали, и я держала его голову на коленях, и он долго стонал, а я все говорила: «Потерпи! Потерпи!» А он сказал: «Варенька, миленькая, я, кажется, умираю».
Медсестра обошла нас кругом и потянула простыню на себя. Занавес закрылся. Земля потеряла еще одного своего сына. Мы поехали к матери. Ночь расступалась перед автомобильными фарами, а потом смыкалась за ним. На магистрали полыхала праздничная иллюминация. Нам же предстояло оглушить страшным известием немощную женщину. Обманутый энергией и бодростью отца, я почему-то думал, что мать ближе к последней черте, ведь она слаба здоровьем, и жребий остаться одному выпадет ему. Мать говорила ему на улице: «Петик, пожалуйста, потише, я не успеваю». И вот он выработал свой ресурс и упал на бегу. Два его старших брата тоже умерли в семьдесят пять: вышел ресурс, отпущенный им природой. Отцу было отпущено столько же. Жизненный опыт подсказывает мне иную возможность. Отец не был дряхл, минимум внимания со стороны лечащего врача далеко отодвинул бы роковой день. Отец, увы, без крайней надобности к медикам не обращался. Он избегал этого в силу особенностей характера. Врачи же, в своей массе, вниманием не отличались.
— Что, что с Петиком? — крикнула мать, впуская нас в дом. Она была как натянутая струна. Она уже перебрала все возможные варианты.
— Инфаркт, — сообщила Варвара, не глядя на мать.
— И как он сейчас? Он заснул?
— Заснул, — сказал я. — Он заснул и не проснется. Он скончался.
Мать села на диван. Заплакала горько, беспомощно. Они жили душа в душу и, наверное, ни разу не сказали друг другу грубого слова. Запахло лекарствами. Но самообладание не покинуло мать, и больше в этот вечер лекарства не понадобились. Пулат еще раз пересказал события дня.
— И ведь ничто не шевельнулось в моей душе, когда он садился в машину! — воскликнула мать. — Ничто не подсказало мне, что вижу его в последний раз. Петенька, миленький! Как же это ты?
Интуиция и нам ничего не подсказала. Свою ношу и свою боль отец нес сам. Он ничего не перекладывал на других, он не любил этого страшно. И о новой недавней боли близ сердца он никому не сказал. Он и от матери скрыл это, и ее проницательности оказалось недостаточно.
Мы договорились о днях завтрашнем и послезавтрашнем. И я попросил у матери разрешения уехать.
— Катя здесь не заснет, — пояснил я.
