Отвечать на вопрос, почему бабушка оказалась на моем попечении, — значит вести с собой дискуссию о совести. По всем законам жизни за ней должен присматривать кто-нибудь из ее детей. Но как прикажете поступить, если это не для них и не по ним? Вообще современный человек слишком эгоцентричен, и взгляд его с нескрываемой любовью обращен внутрь себя: он себе нравится, единственный и неповторимый. И что из того, что другим от этого холодно? Когда бабушка двигалась и выполняла домашнюю работу — а без дела она не сидела ни минуты, тогда дети наперебой звали ее к себе, и она жила то у одного, то у другого. Но как только она поскользнулась на арбузной корочке, дети начали ссылаться на свои недуги… Моей матери была нужна бабушка здоровая, но не старуха, прикованная к постели, дурно пахнущая и не помнящая своего прошлого. Она часами не подходила к бабке, ее матери, когда та слезно молила дать ей горшок, принести стакан чаю. Она издали кричала: «Белый свет застишь!» А если я с ней так поступлю в свой черед, когда ее пригвоздит к постели неподвижность? Бабушке вдруг была дарована минута прозрения. Возвращение в явь поразило ее, и по ее морщинам покатились беззвучные слезы. Я тоже заплакала. Я готова была выпалить матери слова, которые дети никогда не говорят своим родителям. Но — сдержалась (бесполезно говорить человеческие слова человеку, из которого алкоголь давно вытравил стыд), стремглав выбежала на улицу, поймала такси и перевезла старуху к себе. И вот она лежит у меня, чистая, ухоженная, и я замираю от счастья, когда в новый момент просветления она говорит:
— Вера, какая же ты хорошая!
Быть хорошей хотя бы для одного человека — это же благо великое. Я подхожу и обнимаю ее. Она затихает, умиротворенная. Но незаметно сумерки окутывают ее, и она принимается звать детей, которые давно умерли, а у меня спрашивает: «Ты кто?» И все равно одно ее доброе обращенное ко мне слово все во мне переворачивает. А матери и отцу я не судья. Не знаю, правильно ли это и права ли я, но — не судья.
Наверное, я приголубила бабку не из одной жалости, но и из страха перед полным одиночеством. Для моей расстроенной психики необходимо присутствие человека, о котором надо заботиться. Ночью я слышу ее дыхание, и мне спокойно. У меня всегда был сильный страх перед ночью, ночной мрак насыщали призраки, а я съеживалась от полнейшей беспомощности и трепетала. Присутствия старухи рядом было достаточно, чтобы галлюцинации отступили.
Что это я все о себе и о себе? Неприлично, и может показаться, что я влюблена в себя. Нелепые мысли посещают меня. Мешают, путают, расстраивают. Не далее как вчера вечером со мной произошло вот что. Я возвращалась из бани часов в девять. Ночь, снег скрипит, молодежь резвится. Я же несла в себе какую-то обособленность от всего этого, какую-то отрешенность от простых земных радостей, словно самой природой они предназначены не для меня. Вдруг — окрик залихватский:
— Эй, красивая! Садись, подвезу.
Я обернулась. Парень лет двадцати пяти догонял меня с пустыми санями. Он был красив, и мне захотелось сесть в его сани.
— Подвези! — крикнула я с задорным вызовом.
Но свет уличного фонаря уже упал на мое лицо. И парень остановился, не добежав до меня. Улыбки как не бывало. О, как он жалел уже о своей вольности!
— Подвези! — повторила я. — Покатай…
Секунду-другую он мучился, соображая, как ему поступить. Но он не привык, видимо, насиловать свою волю. Я его прекрасно понимала: с какой стати?
— В следующий раз! — выдавил он. И опрометью — назад.
Эпизод, собственно, не открыл мне ничего нового. Сколько уже было и таких эпизодов, и ранящих более жестоко! Дома я разрыдалась. Маленькая, но разрядка.
