«Кажется, он меня похвалил», — подумал Ракитин и написал заявление с просьбой принять его в дачный кооператив. Дача стоила денег. Надо было компенсировать затраты прежнего владельца. Ракитин выбрал участок по соседству с хакимовским, где место домика занимал неказистый вагончик, который стоил всего триста рублей. Прочие затраты тоже были невелики. И он, и Катя взяли ссуды в кассе взаимопомощи и расплатились с прежним хозяином, который завербовался в Тюмень. На участке росли яблони, персики, айва, виноград пятилетнего возраста. Несколько грядок занимали овощи. Персики и виноград плодоносили. Яблоням, вероятно, еще рано было давать урожай, но одна, хорезмский карлик, ростом не выше Кати, была усыпана яблоками. Их матовые бока начали аппетитно розоветь. Николай Петрович насчитал на тонких веточках 52 плода. На Западе вырубали яблони-гиганты и заменяли карликами. Наверное, в этом был смысл. Не надо балансировать на шаткой лестнице, добираясь до высоких веток. Протянул руку и бери.
Вместе с дачей Николай Петрович получил пространные наставления о том, как ухаживать за садом. Перец и помидоры созрели, и каждое воскресенье они собирали три-четыре ящика овощей. Столько им было не надо, и Ракитин делился урожаем с Эрнестом Сергеевичем, который не утруждал себя огородными хлопотами.
— Ты, Эрнест, непонятно инертен в выполнении Продовольственной программы! — говорил он товарищу, вручая пакет с помидорами. — Без удобрений взращено, на чисто природном плодородии почвы.
— Мне идти в магазин? — смеялся Эрнест. — Отсутствие выпивки обесценивает закуску.
До дачи было километра четыре. Воду для полива подавал насос. Под землей был проложен трубопровод. Поливали резиновым шлангом. Здешняя земля боялась одного — избыточного увлажнения. Связано это было с плохим оттоком грунтовых вод. Переполив превращал землю в болото. Из глубины наверх устремлялись соли, и почва белела, как от выпавшего снега. Все живое тогда чахло. Соль была злейшим врагом этой земли. Для борьбы с нею построили дренаж, который выполнял ту же роль, что и почки в живом организме. И все равно полив требовал величайшей аккуратности. Поэтому не прокладывали здесь каналы в земляном русле.
Стоя под палящим солнцем, поднимая и опуская кетмень, Николай Петрович постигал, какой это колоссальный труд — превращение в плодородную пашню земли, пустовавшей веками, земли, на которой уверенно чувствовали себя только верблюжья колючка, черепахи и фаланги.
Катя облюбовала маленькую тяпку и действовала ею, сидя на корточках. Он же предпочитал тяжелый кетмень с длинной рукояткой. Они воевали с сорняками. Очень скоро им открылось, что все сорное, паразитирующее на здоровом теле, обладает удивительной живучестью и приспособленностью. Но к беспощадному лезвию кетменя приспособиться было нельзя. Сорняки, поднявшие было голову в дни бесхозности, теперь перешли в глухую защиту. А кетмень и тяпка ритмично поднимались, обрушивая на сплетения сорной травы, на ползучие плети повилики удар за ударом. Рыхление — полив — подкормка. Взятое у земли с полезным продуктом надо возвращать, и поле всегда будет щедрым.
Становилось невтерпеж, и Николай Петрович поливал себя из шланга. «И меня полей, я тоже засыхаю!» — просила Катя. Сбрасывала халат и становилась под тугую струю.
Они сложили очаг. Живой огонь ласкал глаза. Приятно было смотреть, как языки пламени, бледные на солнечном свете, лижут черное дно кастрюли. От прежнего хозяина унаследовали они и дровяной самовар. Хлопотать надо было подле него, как подле капризного ребенка. Но эти хлопоты радостно разнообразили жизнь. Николай Петрович загорелся сложить в вагончике камин. У соседей слева, Пастуховых, был камин, но в дачном домике. Он бы занял треть вагончика. Ракитин был согласен потесниться, но сидеть перед живым огнем. Кате же вполне хватало очага и самовара.
