Древние греки всесторонне занимались спортом. Для этой цели служили особые помещения — палестры, руководители которых назывались пайдотрибами. Юноши проходили полувоенную подготовку в гимнасиях. Их содержало государство, оно же оплачивало учителей. Но и люди постарше охотно заглядывали в гимнасии, чтобы посмотреть, как занимаются молодые. Иногда зрители сами пробовали свои силы на песке стадиона, но охотнее всего они беседовали здесь со своими знакомыми о новостях и политике. Мальчики прислушивались к этим разговорам. Так начиналось их знакомство с государственными делами.
Гимнасиев в Афинах было несколько. В какой из них ходил Перикл? Вероятнее всего, в тот, который находился на холме Ликабеттза городом. Его покровителем являлся Аполлон Ликейский, поэтому он назывался «Ликейон». Позднее здесь возникла философская школа Аристотеля, прославившая название «лицей» во всей Европе.
Но едва Перикл начал занятия в тени платанов Ликейона, как началась буря, бросившая мальчиков далеко от стен родной школы.
Среди всех греков четверо особенно прославились в борьбе с захватчиками.
Первый из них, спартанский царь Леонид, в августе 480 г. до н. э. защищал горный проход Фермопилы. Он не отступил даже тогда, когда пришла весть, что его окружают враги. Сохраняя верность обычаям своей родины, Леонид остался на месте с горсткой своих людей[22]. Спартанцы сражались даже тогда, когда сломались мечи и копья, бились голыми руками, зубами и погибли все до единого.
После прорыва через Фермопилы персидский поток залил Беотию и приближался к Аттике: Многие уже утратили всякую надежду, но Фемистокл поддерживал в народе волю к борьбе. По его предложению было принято решение о том, что все население покинет город и страну: женщины и дети переедут на острова и на Пелопоннес, а мужчины составят экипажи боевых кораблей.
К этому времени эллинский флот уже потерпел поражение у северной оконечности острова Евбея. Теперь корабли собирались в проливе между
Аттикой и островком Саламин. Был уже конец сентября, дни стояли солнечные и прозрачные, и густой столб дыма, поднимавшийся над родным берегом, был виден издалека — это пылали занятые персами Афины. Акрополь защищала горстка стариков. Они забаррикадировали вход балками, веря в то, что они и есть та самая деревянная стена, о которой говорилось в пророчестве. Персы ворвались в Акрополь с северной стороны, она охранялась слабо, так как здесь защитники надеялись на неприступность обрывистых склонов холма. Увидя врага наверху, многие бросились в пропасть, другие искали спасения в храме Афины. Но персы уничтожили всех и подожгли Акрополь. Суеверный Ксеркс на следующий день приказал сопровождавшим его в походе сторонникам бывших тиранов принести искупительные жертвы богам. Когда они поднялись на холм, то увидели, что сгоревшая накануне священная оливка Афины уже дала новый росток, свежий и крепкий.
На греческих кораблях у Саламина вид клубов дыма вызвал переполох. Военный совет постановил отступить к Истму и там попытаться организовать сопротивление: перекрыть узкий перешеек стеной и оборонять побережье при помощи флота.
Ни к чему не привели просьбы и увещевания Фемистокла, убеждавшего членов совета: «Только здесь, в проливе Саламина, наши корабли смогут победить вдвое сильнейший персидский флот. Если мы уйдем отсюда, персы займут Саламин и Эгину, на которых находятся наши жены и дети».
Афинский вождь не остановился даже перед угрозами: «У нас двести триер. Мы погрузим на них всех наших людей и имущество и отправимся далеко на запад, оставив вас на милость персов. Что же вы тогда сделаете, ведь у вас вместе взятых кораблей меньше, чем у нас, — едва наберется сто восемьдесят?»
В ответ представитель Коринфа презрительно заметил, что люди без родины не имеют права голоса в совете.
Склока и ссоры длились долго. Спартанцы после дли тельных колебаний склонились к мнению большинства необходимо отступить от Саламина. Именно в этот момент Фемистокла вызвали с собрания. Вышел — и остолбенел от удивления: перед ним стоял Аристид. Правда незадолго до этого ввиду персидской угрозы по предложению самого Фемистокла воем изгнанникам было разрешено вернуться на родину, но это не стерло из памяти дав них обид. Первым пошел на примирение изгнанник. Он сказал Фемистоклу: «Теперь не время для ссоры. Мы оба афиняне и можем спорить только об одном — как лучше служить отчизне. Поэтому скажу тебе очень важную вещь: сколько бы ни рассуждали в совете об отступлении, покинуть Саламин уже нельзя! Мой корабль только что прибыл с Эгины, и я видел собственными глазами — персы нас окружили».
