Другое посольство Пердикки заявило то же самое коринфянам. Одновременно люди царя действовали на полуострове Халкидика и среди фракийских племен. Они призывали к выходу из Морского союза, к вооруженному сопротивлению. Такие действия были вполне оправданными. Афиняне действительно заключили два союза, прямо направленные против Пердикки: один — с его братом, царем Восточной Македонии, а второй — с владьжой Северной Македонии. Сделали они это умышленно, хотя Пердикка поддерживал с ними дружеские отношения. Цели афинской политики в отношении Македонии были более чем ясны: натравливать друг на друга ее постоянно враждующих владык, чтобы не допустить усиления края. В данный момент самым опасным царем, по мнению афинян, являлся энергичный и честолюбивый Пердикка. Он владел югом Македонии и в будущем мог покуситься на приморские города, входящие в Морской союз.
Афиняне вовремя прознали о тайных переговорах Пердикки со Спартой, Коринфом и Потидеей. Чтобы отбить у него охоту к интригам, решили послать сильный отряд на македонское побережье, к Фермейскому заливу, глубоко врезавшемуся в берег между горным массивом Олимпа и полуостровом Халкидика. Тридцать военных кораблей должны были перевезти тысячу гоплитов. Командование возложили на Архестрата. Ему же поручили проследить, чтобы потидейцы выполнили все приказания Афин: разрушили южную стену, выдали заложников и изгнали коринфских чиновников. Напрасными оказались все усилия потидейских послов: афиняне не отказались ни от одного из своих требований.
Весной 432 г. до н. э. афинский отряд прибыл в Фермейский залив и сразу же попал в гущу грозных событий: при активной поддержке Пердикки вспыхнул бунт в окрестных городах и в самой Потидее. Архестрат немедленно объединился с врагами царя и приступил к осаде сначала г. Ферма, а потом и Пидны. Тем временем в Потидею прибыли значительные подкрепления из Коринфа: вождь Аристей привел с собой две тысячи добровольцев. Тогда афиняне послали под Пидну еще один отряд — две тысячи гоплитов и сорок кораблей. С Пердиккой было заключено перемирие, и все силы афинян сосредоточились под Потидеей. Здесь и ожидали решающего сражения.
«Я вернулся из лагеря под Потидеей вчера вечером. Приехав после долгого отсутствия, я с радостью поспешил туда, где привык отдыхать и развлекаться. Зашел я и в фехтовальный зал Траврея и встретил там несколько человек. В большинстве своем все они были мне знакомы. Когда они увидели, как я неожиданно вошел, то сразу же подбежали отовсюду и стали меня приветствовать. АХерефонт, молодой и горячий, выскочил вперед, подбежал ко мне и, схватив мою руку, сказал:
— Сократ, ты живым и невредимым вышел из этой битвы?
Дело в том, что незадолго до моего отъезда под Потидеей произошла битва. В Афинах об этом узнали только сейчас.
— Как видишь, — ответил я.
А он:
— Здесь говорят, что битва была очень кровавой. И кажется, погибло много известных мужей?
— Да, это правда.
— Ты участвовал в битве?
— Конечно!
— Тогда сядь и расскажи нам все по порядку, потому что мы не знаем всех подробностей.
После этого Херефонт предложил мне присесть рядом с Критием, сыном Каллесхра. Я сел, поздоровался с ним и со всеми остальными и стал рассказывать новости нашего военного лагеря, все, о чем они меня спрашивали[52].
Сократ мог бы многое порассказать. Битва была тяжелой. Она произошла летом 432 г. под самыми стенами Потидеи. Победа досталась афинянам нелегко: коринфские добровольцы заставили одно крыло их поиска отступить далеко назад. Однако сами потидейцы держались хуже и быстро отступили в город. В сражении пало около трехсот потидейцев и сто пятьдесят афинян, среди них один стратег.
На государственном кладбище за Дипилонскими воротами появилась новая братская могила. Ее украшала мраморная плита, верхняя часть которой представляла сцену битвы. Ниже были выбиты имена ста пятидесяти погибших и их поэтическое восхваление, часть которого можно прочитать и сегодня: «Эфир их души принял, тела же — земля. Пали у врат Потидеи. Одних из их врагов скрыла гробовая доска, а других спасли стены. Наш город и весь народ Эрехфея оплакивают этих мужей, детей Афин, павших в первых шеренгах бойцов. На одну чашу весов положили они свою жизнь, а на другую — славу и мужество и выбрали последнее, прославив отчизну свою»[53].
