— Будь по-твоему, покупаю. Только подожди меня здесь.
— Жду с нетерпением. О, Гермес, покровитель купцов! Вот бы также продать мне женку и мать!
В этот момент появляется доносчик, объявляет «поросят» и самого продавца запрещенным товаром[54].
В оригинале вся сцена, представленная здесь в сокращении, выглядит гораздо веселее и непристойнее, ибо слово «хойридион» означает не только «поросенок».
Автор комедии Аристофан мог сколько угодно смеяться над торговыми трудностями граждан обоих государств, но для Мегары это с самого начала являлось делом жизни и смерти. Из данной ситуации было только два выхода, и оба они вполне устраивали Перикла. Первый, наиболее приемлемый с точки зрения афинян: Мегара порывает с Коринфом и склоняется перед Афинами. И второй: мегаряне будут нажимать на Коринф и Спарту, чтобы они предприняли решительные шаги для их защиты. В таком случае можно будет и поторговаться: мы снимем блокаду Могар, а что вы дадите взамен? Если же Пелопоннесский союз решится на вооруженное выступление, то он окажется нападающей стороной, а Афины предстанут перед всем светом как невинная жертва агрессии.
Коринфяне уже развернули широкую агитацию среди государств Пелопоннеса. Их посольства начали прибывать в Спарту, чтобы вместе с ее правительством обсудить сложившуюся ситуацию. Конечно, коринфян прежде всего беспокоила дальнейшая судьба их людей, запертых в Потидее. Осада города не прерывалась ни на один день и судя по всему должна была продолжаться еще очень долго.
Сначала с помощью стены Потидею отрезали от материка с севера, потом из Афин пришли подкрепления — тысяча шестьсот гоплитов под командованием Формиона. Тогда стену построили и с южной стороны, отрезав город от полуострова Паллена. Флот блокировал оба побережья. Однако вождь коринфских добровольцев Аристей сумел вырваться из западни. Во главе горсточки смельчаков он кружил по всей Халкидике и прилегающей Фракии, нанося болезненные удары афинянам и их союзникам. Формион вел с коринфянами тяжелые бои, оставшаяся часть афинского войска наблюдала за городом. Осень сменилась зимой, потом пришла весна, а осажденные все еще держались.
Сократ недолго находился в Афинах. Он вернулся под Потидею вместе с отрядом Формиона. Единственным утешением для него было то, что вместе с ним проходил военную службу двадцатилетний Алкивиад, родственник и воспитанник Перикла, сын того самого Клиния, который погиб под Коронеей. Спустя пятнадцать лет Алкивиад на одном из пиров так рассказывал о той войне и о Сократе-воине: «Все это произошло еще до того, как нам довелось отправиться с ним в поход на Потидею и вместе там столоваться. Начну с того, что выносливостью он превосходил не только меня, но и вообще всех. Когда мы оказывались отрезаны и поневоле, как это бывает в походах, голодали, никто не мог сравниться с ним выдержкой. Зато, когда всего бывало вдоволь, он один был способен всем насладиться; до выпивки он не охотник, но уж когда его принуждали пить, оставлял всех позади, и, что самое удивительное, никто никогда не видел Сократа пьяным. Это, кстати сказать, наверно, и сейчас подтвердится. Точно так же и зимний холод, — а зимы там жестокие — он переносил удивительно стойко, и однажды, когда стояла страшная стужа и другие либо вообще не выходили наружу, либо выходили, напялив да себя невесть сколько одежды и обуви, обмотав ноги войлоком и овчинами, он выходил в такую погоду в обычном своем плаще и босиком шагал по льду легче, чем другие обувшись. И воины косо глядели на него, думая, что он глумится над ними. Но довольно об этом. Послушайте теперь что он, дерзкорешительный муж, наконец предпринял и исполнил во время того же похода. Как-то утром он о чем-то задумался и, погрузившись в свои мысли, застыл на месте, и, так как дело у него не шло на лад, он не прекращал своих поисков и все стоял и стоял. Наступил уже полдень, и люди, которым это бросалось в глаза, удивленно говорили друг другу, что Сократ с самого утра стоит на одном месте и о чем-то раздумывает. Наконец вечером, уже поужинав, некоторые ионийцы — дело было летом — вынесли свои подстилки на воздух, чтобы поспать в прохладе и заодно понаблюдать за Сократом, будет ли он стоять на том же месте и ночью. И оказалось, что он простоял там до рассвета и до восхода солнца, а потом, помолившись солнцу, ушел.
А хотите знать, каков он в бою? Тут тоже нужно отдать ему должное. В той битве, за которую меня наградили военачальники, спас меня не кто иной, как Сократ! не захотев бросить меня раненого, он вынес с поля боя и мое оружие, и меня самого. Я и тогда, Сократ, требовал от военачальников, чтобы они присудили награду тебе, — тут ты не можешь ни упрекнуть меня, ни сказать, что я лгу, — но они, считаясь с моим высоким положением, хотели присудить ее мне, а ты сам еще сильней, чем они, ратовал за то, чтобы наградили меня, а не тебя»[55].
