– Ала, что же, он не может пойти на футбол или выпить с приятелями? Ты из всего делаешь драму! – защищала Ирка одновременно и зятя и тетю Катю.
– Ах, Ира, скоро одиннадцать, а он все шляется. Как можно этому потакать!
К полуночи мужа все еще не было. Алка погасила свет, заперла дверь и улеглась, сделав вид, что спит. Виктор приехал последней электричкой, долго скребся в окно спальни, тихонько, чтобы не разбудить тестя с тещей.
– Когда ты прекратишь гулянки? – Алка наконец впустила мужа.
– Н-не гулянки, – заплетающимся языком ответил Витя, – пальто Гульке покупал. Смотри, какое! Шик-блеск-крас-сота…
Утром в зеркале на Гулю смотрела трехлетняя девочка во «взрослом» пальто, темно-сером, в мелкую «рыбную косточку». Благодарности к отцу у нее не было, ясно же, что родители, бабушка с дедушкой, существуют исключительно для нее, а уж папа-то тем более! Зато она стоит и не дергается, позволяет ему примерять на себя пальто, терпит, хоть и жарко…
Три следующих года по курортам возили саму Гульку: море должно было излечить ее от мучительного диатеза. Уезжала она с Соломоном и Катей, а тех через месяц сменяли родители, приезда которых она ждала как манны небесной: с ними было все можно, а с бабушкой и дедушкой нельзя было ничего.
Лето в Анапе Гулька запомнила на всю жизнь как праздник. Запомнила все, но особенно цветной надувной круг, который был только у нее и который купил ей папа. Особенно танцы, где мама, обожавшая танцевать, кружилась с отцом. Особенно то, что в Анапе стояла воинская часть, и на танцы приходили военные с девушками в пышных юбках «солнце» с черными лакированным поясами, перетягивавшими талию. Гуля видела такое только на картинках в маминых модных журналах.
– По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год… Были сборы недолги, от Кубани до Волги мы коней поднимали в поход… – их дом был обнесен высоким забором, выложенным на южный манер из камней. Гулька взбиралась на скамью, с нее – на стол, стоявший у забора, распевала песни.
– Гуля, немедленно слезай! Что за привычка петь на заборе дурацкие красноармейские песни, – крикнула Алочка.
Но Гуля знала, что делала. Вдоль их забора шла дорога в центр города, и именно по ней молодые военные проходили особенно часто. Им же понравится, как Гуля поет военные песни. Она пойдет с родителями на танцы, и, может быть, ее тоже пригласят танцевать. И она будет кружиться с настоящим военным, как девушки в пышных юбках.
И вдруг… мама заболела ангиной, горло покрылось гнойниками. Через пару дней стало совсем плохо: страшная боль в животе, врачи настаивали на больнице: похоже на аппендицит. Алка стонала, лежа в пропеченной солнцем комнате, а когда Гулька с разбегу вбегала к ней, кричала от боли, которую причиняло ей дрожь дощатого пола. «Гуль, может, и правда в больницу… – Виктору было легче, когда он делился с четырехлетней дочерью. Он ухаживал за женой, бегал на рынок, варил обеды, успевал сходить с дочкой на пляж. Через два дня живот так же внезапно и необъяснимо угомонился, но ангину сменил ларингит со страшным сухим кашлем. У Виктора с Гулькой на пляже украли дочкин «особенный» надувной круг, она плакала. На танцы они до отъезда так больше и не сходили…
Когда Танюшке Пикайзен исполнился год, все разом вспомнили о довоенной радости летней жизни большой семьей. Сняли дачу на станции Дачная, опять по Белорусской дороге, в одном крыле жили Катя и Алка с мужьями и Гулей, в другом, – Маруся с Пикайзенами и Милкина семья. Костя с Мусей и с дочерью Мариной, уже студенткой, поселились через дорогу. Алка с Иркой вспоминали Жаворонки, старшие сестры – имение Оголиных. Жизнь сделала новый круг, снова в ней появлялось все лучшее, так считали все.
Снова мужчины встречались на вокзале после работы, ехали в электричке, выходили разгоряченные на платформу, где их ждали женщины и немосковский пряный густой воздух. Снова по вечерам волейбол, а по воскресеньям – поход на реку с корзинками для пикника. И уже не Владимир Ильич, а Виктор Котов бегал, изображая коня, таская на плечах поочередно Гульку и Танюшку.
То лето тоже запомнилось Гульке. Только не праздником, а впервые испытанным ощущением своей ненужности, пусть и случайным. Бабушка с дедушкой уехали на курорт в ставший модным прибалтийский Друскининкай, который в семье называли просто «Друскеники». Хотя дача кишела родней, считалось, что за Гулей ухаживать некому, и папа привез присматривать за ней соседку. Та готовила кое-как, проявлять душевность к Гуле не считала нужным, а тетя Мила, тетя Маруся и тетя Ира цацкались только с Таней. Гуля решила с ней тоже поиграть, чтобы все увидели, как она любит младшую сестру, стала учить ее названиям цветов, а Таня укололась о розу и в рев. Прибежали тетя Маруся, тетя Ира и стали ругать Гулю. Она ушла плакать к себе в комнату, а там тетя, на которую папа ее бросил, зажав в зубах папиросу, раскладывала пасьянс. Она шикнула на Гулю, чтобы та прекратила реветь: у нее сил нет терпеть ее капризы.
