Алка размышляла о своем умении окружать себя избранными: подруги в Новосибирске, Люся Косыгина, Зоран. Нельзя настраивать дочь мириться со вторыми ролями, она должна научиться завоевывать людей. Время, которое, разрушив одни барьеры, тут же возвело новые, и мир, в котором предстояло жить дочери, этого требуют. Дочь справится.
У Тани же складывалась совсем иная жизнь. Работа и только работа, ежедневное оттачивание мастерства, пусть совсем на чуть-чуть, едва заметно, зато каждый день. Непреложность этой максимы вносила определенность, лишая Танину жизнь терзаний ее осмысления. Сейчас, всего в тринадцать лет, по специальности – фортепьяно – Таня заканчивала ЦМШ, хотя по общеобразовательным предметам перешла только в седьмой класс. Через год поступила в Московскую консерваторию, в класс Оборина[1]. Родители уже готовили ее к конкурсам. Гуля не завидовала сестре, лишь иногда, от досады на собственные муки, ей казалось, что жизнь Тани устлана красным ковром. Но даже Гуля понимала, что это отнюдь не так. Да, Тане определена стезя для избранных, но она естественна для ее семьи, и родители ведут по ней дочь спокойно и неспешно. А Гулю мать выпихнула на орбиту, где она осталась одна. Но она больше не упрекнет мать, что та отправила ее в МГУ. Куда же еще, не в Плешку же? Родители дали ей все, что могли, и даже больше. Единственное, чему они не научили дочь, – это жить в мире за пределами любви, но она не догадывалась, что и этому тоже надо учиться.
Даже в звонках в дверь Соломон утверждался как глава семьи Хесиных, неукоснительно следуя правилу покойной Дарьи Соломоновны: «Моравовым – один звонок, Хесиным – два, Кушенским – три».
– Бабуля! Деда пришел! – кричала трехлетняя Гулька, едва в прихожей раздавались два звонка. – Деда, ты что сегодня принес?
– Булочки с маком, свеженькие. Катюша, еще икры паюсной в Елисеевском купил, сделай Гуленьке бутербродик.
– Ох, Слоник… У нее же диатез… Ну, один маленький, пожалуй, можно, ты прав.
Дедушка приходил с работы всегда рано, и именно затем, чтобы принести Гуле что-нибудь вкусненькое, а потом отправиться с ней гулять. Он выходил из Комитета кинематографии ровно в пять, проходил по Гнездниковскому переулку, по улице Горького к Елисеевскому и ехал с пакетиком на трамвае по бульвару две остановки до Поварской. Поев, выходил с внучкой на прогулку. Зимой – кататься на санках с крохотной горки в сквере Театра-студии киноактера на Поварской, весной и осенью – к Арбатской площади.
– Куда? Львов целовать или на метро кататься? – спрашивал дед.
– Сначала львов целовать, а потом на метро кататься, – радостно кричала внучка.
Львы были одного роста с ней, они улыбались ей теми же улыбками, что и Ляльке с Алочкой, и дедушка разрешал ей поцеловать одного из них в нос, тщательно вытерев его носовым платком. После львов спускались в метро: красота подземных станций Гульку не поражала, она не знала, что бывают другие. Ее поражало, что поезд, оказывается, может ехать не только под землей, но и по земле! На новой Арбатско-Филевской линии после станции «Кутузовская» Гулька вставала на сиденье на коленки, прижавшись носом к стеклу, в ожидании самого сладкого мига путешествия – когда поезд вырвется из тоннеля к свету.
Алка с Виктором по вечерам по-прежнему корпели над аккордными работами, расходы были немалые: домработница, дачи… Алку продолжала донимать язва, врачи настойчиво отправляли ее на курорт, пить минеральные воды.
Курорт… Это отдых на море, прогулки в белых шляпках и с зонтиками в руках по набережной Одессы или Гурзуфа. Это мужчины в канотье с черной ленточкой, провинциальные «дамы с собачками» и женщины, пахнувшие английским одеколоном, пережившие «солнечный удар» на палубе парохода, идущего по Волге. Ни старшие сестры, ни Алка с Иркой не задумывались, куда все это исчезло. До войны никто из них и не мечтал о курортах, а к шестидесятым Сочи, Алушта, Гурзуф стали привычным местом отдыха столичной интеллигенции. Ну да, теперь курорты означали номер на троих в санатории, туалет в коридоре… Мужчины в тренировочных брюках и пиджаках поверх маек, в пилотках из газет вместо канотье, но что поделаешь, провинция, приехавшая по профсоюзным путевкам.
Семья Кушенских не задумывалась и о том, как живет провинция, когда и почему из нее исчезли театры, оркестры румынских музыкантов в ресторанах. Виктор Котов помнил, конечно, что в деревне его мать по-прежнему живет без паспорта, а зарплату они с теткой получают трудоднями… Зато сам он с удовольствием открыл для себя, что лето немыслимо без дачи, а теперь, как выясняется, и без курорта. Примета новой жизни, которую он создал сам. А впереди еще вся жизнь.
Алка отбыла в Трускавец, остальные, включая Ирку с Марусей, Милку с семьей, – на дачу в деревню Назарьево, через реку от Николиной Горы, поселка научной и творческой советской элиты. Виктор без пригляда Алки пропадал на футболе с приятелями, засиживался с ними после работы.
– Мама! Оказывается, пока меня не было, Витя постоянно пьянствовал?
