– Мама, что за чушь! У Тани – одни способности, у Гули – другие. Трудится она умеет, слава богу, не хуже Тани. Разве ты сама не повторяла всю жизнь, что лень – мать всех пороков?
Гуля проснулась от пения радио. «С добрым утром, с добрым утром, и с хоро-о-шим днем!» Хлопнула входная дверь. «Папа с рынка пришел, значит, надо вставать завтракать». Она зарылась в одеяло. Сейчас войдет мама со словами: «Уже десятый час!» Год, как у нее отдельная комната, – с тех пор, как бабушка с дедушкой уехали в Беляево, – а поспать все равно не дают, даже в воскресенье. Но что делать, надо заниматься. Вошла мама, Гуля побрела в ванную чистить зубы.
Алка вернулась в кухню, прикрутила газ в конфорке: лук, нарезанный тонкими кружочками, не должен подгореть, ему полагается быть хрустящим, но не коричневым, а только золотистым.
Отварная картошка с селедкой, жареным луком и кефиром – неизменный воскресный завтрак. Вопрос, почему картошку с селедкой надо запивать кефиром, ни у кого в семье не возникал, как, впрочем, и вопрос о том, почему любимым обеденным блюдом был молочный суп или попросту лапша, сваренная в молоке, к которому непременно подавалась селедка. Вообще, селедка в семье с Алкиной подачи была главным украшением любого стола, вне зависимости от меню. «Насколько легче стало, когда родители съехали в Беляево. Можно не думать, кому ставить первую тарелку», – Алка разбирала продукты и накрывала на стол.
Для Соломона было вопросом принципа, чтобы первая тарелка непременно ставилась ему. В крайнем случае, Гуленьке. Но уж не Виктору! Если это по оплошности женщин случалось, Соломон шваркал ложкой по столу и выходил из кухни. Не будет вам праздничного завтрака.
– Гуля, поела? Не трать время, иди работать!
Алка взяла два месяца отпуска, чтобы служить дочери все лето. Подсовывала ей фрукты, ягоды, кормила творогом с рынка на завтрак и отбивными на обед. А дочь с рассвета до ночи решала задачи – не для экономического факультета, а для химфака, – учила историю не по школьному учебнику, а по томам Ключевского. Ей нужен был запас прочности, она, как и мать, играла только на победу. В отличие от Алки она не думала об университете, как о трамплине в другую жизнь. Просто кафедра экономики зарубежных стран МГУ – это для особенных, таких, как она. Ну и для блатных, конечно. Но не для остальных, которые подают документы лишь потому, что этого не понимают. Если она не поступит, как она придет в школу осенью на вечер выпускников? Будет повторять, как и остальные, которые тоже не поступят: «В этом году не вышло, буду пробовать в следующем»? От этой мысли она в страхе просыпалась по ночам.
К репетиторам Гуля ездила рано утром до жары, перед сном мать водила ее гулять. Только вдвоем, в тишине, отвлекаться нельзя ни на что. На ночь – настойка валерианки или пустырника. Обе жили на пределе своих возможностей, но их цель того стоила. От жары, физического и нервного переутомления Гулин диатез все больше походил на нервную экзему, к концу лета даже стали выпадать волосы. Она смотрела в зеркало на потрескавшиеся уголки губ, покрытых корками, и желала только, чтобы болячки прошли к первому сентября.
На экзамены Гулю возил отец, вызывая машину с работы. Когда она сдавала математику, он не нашел в себе сил уехать на службу, а бродил четыре часа по Ленинским горам, не смея подойти к окнам физкультурного зала, где сидели абитуриенты, чтобы не отвлекать дочь.
Восемнадцатого августа Гуля нашла себя в списке зачисленных. Она содрогнулась, представив себе, что испытывают те, стоящие рядом, чьих фамилий в списке нет. Представила себе, что было бы с мамой, если бы она не поступила. Но она поступила! Она взяла барьер, а больше тысячи других школьников – нет, и что о них думать? Надо думать, как пройти собеседование по английскому для зачисления на кафедру экономики зарубежных стран. Отстояв очередь, она зашла на кафедру «зарубежки».
– Мне заявление на собеседование подать, – сказала она ухоженной блондинке с розовой помадой, одетой в заграничный сине-белый костюм «джерси». Блондинка сунула ее заявление в огромную стопку и, повернувшись к другой даме, добавила: «Несут и несут… не понимают, разве, что мы возьмем только тех, кого нам надо…»
