– Что? – кричал из-за серванта Витя, – хотите, чтобы я всю жизнь в анкетах писал, что у меня жена и дочь – изменники Родины? Это все твое воспитание!..
Алка поднималась с кровати:
– Витенька, ну что ты, в самом деле, никуда мы без тебя не уедем…
– Черт меня дернул жениться на еврейке. Копия своего отца! И дочь воспитываешь в таком же духе.
– Как будто ты сам так любишь эту страну…
– Да, люблю… Сталина ненавижу, а страну люблю…
– Ах, оставь… Все, что в ней есть, построено за счет рабского труда в лагерях. Войну выиграли только благодаря американцам.
От этого внезапного поворота разговора Виктор даже вскочил и в кальсонах направился за границу, за сервант:
– При чем тут американцы?
– Как при чем?! – Алочка в ночной рубашке тоже вскочила с постели. – Немцы гнали нас, а мы отступали, у этой страны ничего не было! Генералов расстреляли, ополченцы на фронт уходили в обмотках с дореволюционными винтовками против танков. Хоть Моисея спроси! И так бы гнали за Урал и дальше, если бы не лендлиз.
– Чушь какая, лендлиз…
– Ты не видел и не можешь судить, – Алка потрясла пальцем перед носом мужа. – А я каждую ночь в Новосибирске смотрела, как шли эшелоны: тушенка, сгущенка, обмундирование, машины, топливо… Абсолютно все!
– Тушенка, сгущенка… Не стыдно?! Костьми моего брата и таких, как он, пол-Европы вымощено! При чем тут американцы? Космополитка безродная! И дочь коверкаешь своим воспитанием!
Несомненно прав Виктор был по крайней мере в одном: Гулю лепила мать. Лепила, как считала нужным. Для дочери Алка была единственным авторитетом и лучшей подругой. Вместе они разучивали оперные партии, мать учила дочь танцевать танго. Она же определила Гулю в клуб юных искусствоведов Музея изобразительных искусств имени Пушкина и позаботилась о том, чтобы дочь прочла все, что должен прочесть «по-настоящему интеллигентный человек».
– … и делать это нужно сейчас. В восьмом классе будут экзамены, в девятом надо уже готовиться к университету. Мы должны составить список книг, которые ты обязана прочесть как самый минимум-миниморум. Главное – зарубежная литература, ее в школе не проходят. Что ты записала?
– Осборн, Грэм Грин… так… Ромен Роллан…
– …роман «Жизнь». Остальное – советская агитка, а это прекрасная вещь, любовь, чудные характеры сестер… «Мадам Бовари» не забыла?
– Нет. Еще Гауптман, Ибсен – «Кукольный дом», Дюренматт… Что еще?
– «Глазами клоуна» Генриха Бёлля, – Алка хорошо помнила, как открыла для себя мир зарубежной классики в семьях подруг в военном Новосибирске.
Гуля переписала список синим карандашом на лист ватмана, повесила на стене. Прочтя очередную книгу, разукрашивала ее название красным. Особо понравившиеся – еще и желтым.
– Папа! – кричала она. – Смотри, уже больше половины раскрашено!
– Папа в ванной, – отвечала Алка.
Даже в том, что в жизни тех лет происходило так мало событий, была своя прелесть, уют повседневности и житейских забот. Воскресенье, вечер… Соломон раскладывает пасьянсы, не какую-нибудь «косыночку», а «тройку», где думать надо. Катя смотрит, как Слоник перекладывает карты, подсказывая правильный ход, но Слоник находит еще более верный… После «тройки» идет в ход и «косыночка», что поделаешь, если весь вечер им приходится сидеть в собственной комнате, потому что и кухня, и ванная заняты… Виктор же ни с кем не считается!
Воскресная ванна была для Виктора отрадой. Он лежал до обморочной дурноты, подливая воду, выходил распаренный, красный и садился за кухонный стол в майке и кальсонах, как после настоящей бани. Алка готовила ужин, а он пришивал погоны к свежей гимнастерке.
– Ну что, дочь. Неси свою форму, пришью и тебе воротничок с манжетами.
– Пап, возьми сам, мне некогда, я читаю.
– Витя, ты манжеты пришивай так, чтобы отворот был ровно такой же, как на воротнике-стоечке…
Покончив с погонами и воротничками, Виктор раскладывал на кухонном столе старое детское одеяло и начинал глажку. «Отпаривал» собственные брюки, потом дочкино форменное коричневое платье и черный передник, уносил на плечиках выглаженные вещи в шкаф. Вечерняя воскресная рутина, начавшаяся утром завтраком из картошки с селедкой, заканчивалась.
Танюшка училась в ЦМШ, в классе Оборина. По специальности, то есть фортепьяно, заканчивала в год по два класса. Не позднее четырнадцати надо было поступить по классу фортепиано в консерваторию, чтобы закончить ее к восемнадцати годам. Кроме ЦМШ Таня ходила в школу хореографии при Гнесинке. На концертах для родителей Гуля поражалась, какие у Тани и других девочек настоящие пуанты, белые пачки, как у настоящих балерин. Гулька не могла смириться с несправедливостью жизни. Она так умоляла маму отдать ее в балетную школу… Теперь уже поздно, она для балета старая, но можно же в хореографический кружок во Дворце пионеров. Но мама говорит: «трата времени». Почему Тане можно танцевать, а ей нельзя?
