Опять ходили разговоры о революции, так что рынок был беспокоен и молол черную тревогу, сея черную пыль на душу. Кругом были непривычного вида солдаты в шляпах с загнутыми вверх полями, с ножами и пистолетами, с варварскими лицами северян, высокие, поджарые. Они расхаживали парами, переговариваясь на непонятном северном наречии, и казались Кэт более чужаками здесь, чем она сама.
Обжорные ряды были ярко освещены. Мужчины сидели за дощатыми столами и ели руками, а суп хлебали прямо из чашек. Подъезжал молочник верхом на лошади, впереди перед ним висели два больших бидона. Он медленно пробирался сквозь толпу к длинному столу и, сидя неподвижно в седле, разливал молоко из бидона по чашкам, потом, все так же сидя, как монумент, принимал свой ужин: чашку супа и тарелку тамаля или рубленого, жгучего мяса на тортилье. Вокруг медленно прохаживались пеоны. Звучали гитары, тихо, словно украдкой. Сквозь толпу ползла машина из города, полная народу: девушек, юношей, папаш и детей.
Сама жизнь во всей своей полноте, освещаемая стоящими на земле керосиновыми лампами. Толпа мужчин в белых рубахах и штанах и в огромных сомбреро, неспешно шествующих вокруг рыночной площади, молчаливо проскальзывающие женщины в темных платках. Над головой черные кроны деревьев. Вход в отель сверкает электричеством. Девушки из города в платьях из органди, белых, вишнево-красных, голубых. Группки певцов, поющих, повернувшись друг к другу. Никакого гвалта, все звуки приглушены, сдавлены.
Непонятное тяжелое, гнетущее ощущение мертвой черной враждебности, которой полна душа пеонов, распространяется вокруг. Почти жалко было смотреть на хорошеньких, стройных девушек из Гвадалахары, прогуливающихся по площади, взявшись за руки, таких легких в своих тонких алых, белых, голубых, оранжевых платьицах с короткими рукавами, которым хотелось, чтобы на них оглядывались, обращали внимание. А от пеонов исходила лишь черная враждебность, если не ненависть. Казалось, они обладают способностью отравлять воздух своей черной, каменной враждебностью.
Кэт готова была посочувствовать этим тоненьким, ищущим девушкам, хорошеньким, как бумажные цветы, жаждущим внимания, но отвергаемым, страдающим.
Внезапно прогремел выстрел. Мгновенно вся рыночная площадь оказалась на ногах, люди бросились в разные стороны, рассеялись по боковым улочкам, попрятались в лавках. Новый выстрел! С того места, где она стояла, Кэт увидела на другом конце быстро пустевшей площади человека, который, развалясь, сидел на одной из скамей и палил в воздух из пистолета. Это был какой-то полупьяный обормот из города. Люди поняли это. Тем не менее, он в любой момент мог направить пистолет ниже и начать стрелять куда попало. Поэтому все молча торопились убраться подальше, раствориться в темноте.
Еще два выстрела, по-прежнему в воздух. И в тот же миг из темной боковой улочки, где располагался армейский пост и где сейчас на земле высились груды шляп с огромными полями, выскочила маленькая фигурка офицера в форме; он молнией ринулся прямо к пьянице, который размахивал пистолетом, и, не успел никто и глазом моргнуть, бац! бац! — ударил его по лицу. Сначала по одной щеке, потом по другой, и звук пощечин прозвучал над площадью почти как выстрел. Мгновенно он вцепился в руку с пистолетом и выхватил его.
Тут же подскочили двое из тех странных солдат и схватили человека за руки. Офицер бросил им короткое приказание, они козырнули и увели арестованного.
Народ как ни в чем не бывало снова заполнил площадь. Кэт с бьющимся сердцем опустилась на скамью. Она увидела арестованного, которого провели под фонарем, — на щеке кровавая полоса. И Хуану, которая было убежала, но теперь вернулась и, взяв Кэт за руку, сказала:
— Глянь, нинья! Это генерал!
Она вскочила на ноги. Офицер приветствовал ее.
— Дон Сиприано! — воскликнула она.
— Он самый, — ответил тот. — Напугал вас этот пьяница?
— Не слишком! Только встревожил. Я не чувствовала, что это грозит какой-то опасностью.
— Да, это всего лишь пьяница.
— Но все равно сейчас я иду домой.
— Проводить вас?
— А вы хотели бы?
Они пошли рядом и у церкви повернули к озеру. Над горой висела луна, с запада дул свежий, не слишком сильный ветер. От Тихого океана. Вдоль берега тускло рдели огоньки лодочников, одни близко, на песке, другие на самих лодках, под навесами. Это женщины готовили скромную пищу.
— Прекрасная ночь, — сказала Кэт, дыша полной грудью.
— Луна лишь чуть-чуть на ущербе, — откликнулся он.
Хуане пришлось следовать позади, за нею шли двое солдат.
— Это вас сопровождают солдаты?
— Полагаю, — ответил он.
— Все же луна здесь, — сказала она, — не такая красивая и спокойная, как в Англии или Италии.
— Это одна и та же планета, — возразил он.
— Но светит она здесь, в Америке, не так. Она не возбуждает такого восторженного чувства, как в Европе. Напротив, ощущение такое, будто ей приятно причинять тебе страдание.
Несколько секунд он молчал. Потом сказал:
— Может быть, это то, что есть в вас от Европы, причиняет страдание нашей мексиканской луне.
— Но я приехала сюда с открытой душой.
