«Я — Кецалькоатль из Мексики, я проделал самый долгий из путей.
За синюю стену неба, за сияющие пределы Солнца, через равнины тьмы, где россыпь звезд, как россыпь деревьев, деревьев и кустов, далеко, к сердцу всех миров, низко, как Утренняя Звезда.
И в сердце всех миров ждали меня те, чьих лиц я не мог видеть. Там звучали их голоса, как жужжание пчел:
Потом мои руки никого не находили, меня взяли за руки, и я их не чувствовал, я умер наконец.
Но когда я умер и стал прах, его не развеяли, не отдали ни четырем ветрами, ни шести. Нет, даже ветру, что дует вниз в середину земли, ни тому, что дует вверх, как указующий перст, не отдали меня.
Они взяли масло тьмы и помазали им мои лоб и глаза, влили мне в уши и в ноздри, и в рот, и помазали двойное молчание моей груди, и ввалившийся пуп, и потаенные мои места, спереди и сзади, и ладони моих рук, и холмики моих колен, и подошвы моих ступней.
Наконец, они помазали всю мою голову маслом, что течет из тьмы. И потом сказали: Он запечатан. Отнесите его.
И меня отнесли и положили в фонтан, что темно журчит в сердце миров, далеко, далеко за солнцем, и там лежу я, Кецалькоатль, в теплом забвении.
Я спал крепким сном и не видел снов.
Пока голос не воззвал: Кецалькоатль!
Я сказал: Кто зовет меня?
Никто не ответил, но голос сказал: Кецалькоатль!
Я спросил: Где ты, зовущий меня?
Сказал он: Вот! Я ни здесь, ни там. Я — это ты сам. Вставай.
И я почувствовал великую тяжесть, как тяжесть могильного камня тьмы.
Я сказал: Разве я не стар? Как отвалю я сей камень?
Как можешь ты быть стар, когда я новый человек? Я отвалю камень. Садись!
Я сел, и камень отпал и с грохотом покатился в бездну пространства.
Я сказал себе: Я новый человек. Я моложе молодого и старее старца. И вот! я расцвел на стебле времени, как цветок. Я — мужчина в расцвете. Я не мучаюсь ни желанием, как цветок, готовый вот-вот раскрыться, ни нетерпением семени, несущегося к небесам. Чашечка моего цветения раскрыта, и в ее сердцевине ходят звезд согласные хоры. Мой стебель покоится в воздухе, мои корни уходят в бескрайнюю тьму, солнце — лишь светлая чаша внутри меня.
И вот! я ни молод, ни стар, я — цветок раскрывшийся, я обновлен.
И я поднялся и расправил свои члены и оглянулся вокруг. Солнце было подо мной в цепенящем зное, как огненный колибри, зависающий в полдень над мирами. И его клюв был длинен и очень остр, и он был как дракон.
И робкая звезда ждала, боясь лететь дальше.
Я воззвал к ней: Кто ты?
Я поймал солнце и держал его, и слабая звездочка проскользнула в моей тени, медленно направляясь в темные области, куда пламя солнца не достает. Потом Иисус сел на склоне тишины, и достал сандалии, и надел их.
Хороши ли мексиканцам крылья любви, Иисус?
Души мексиканцев слишком тяжелы для крыльев любви, на них лежит камень отчаяния.
Где твоя леди Мать в своем голубом одеянии, та, чьи колени дарят утешение душе?
Одеяние моей матери поблекло от пыли мира, она изнемогла без сна, ибо люди взывают к ней день и ночь, и ножи мексиканцев оказались острей кончиков крыльев любви, и их неподатливость была сильней надежды. И вот! фонтан слез иссякает в глазах стариков, и дряхлые колени не могут утешить. Кецалькоатль, господин, моя мать еще раньше меня отправилась к своему спокойному белому лунному ложу.
Она ушла, и ты уходишь, Иисус. А как же Мексика?
В их церквах остались наши изображения, о Кецалькоатль, они не знают, что я и моя Мать покинули их. Они, Брат, Господин мой, — злые души! Они дают выход своей ярости. Они разрушили мою Церковь, они похитили мою силу, из-за них увяли уста Пресвятой Девы. Они прогнали нас от себя, и мы ушли, ковыляя, как старик и старуха, выплакавшие все слезы и согбенные от груза лет. Так что мы ушли, когда они не смотрели на нас. И мы ищем только отдыха, чтобы навечно забыта человеческих детей, на чьих душах лежит камень отчаяния.
Тогда сказал я: Хорошо, иди дальше. Я, Кецалькоатль, сойду вниз. Спи сном без сновидений. Попрощаемся на перепутье, Брат Иисус.
Он сказал: О, Кецалькоатль! Они забыли тебя. Пернатый змей! Змей — молчаливая птица! Они не зовут тебя.
Я сказал: Продолжай свой путь, ибо пыль земли в глазах твоих и на губах твоих. Змей середины земли дремлет в чреслах моих и в моем животе, птица небес сидит на моем челе и чистит свой клюв о мою грудь. Но я, я владыка двух путей. Я владыка верха и низа. Как человек, я обновленный человек, с обновленными членами и новой жизнью, и светом Утренней Звезды в глазах. И вот! Я — это я! Владыка обоих путей. Ты был владыкой одного пути. Теперь он ведет тебя к ложу сна. Прощай!
И Иисус отправился к ложу сна. И Мария, Матерь Скорбей, лежит на ложе белой луны, выплакав все слезы.
Но я, я стою на пороге. Я переступаю границу. Я — Кецалькоатль, владыка обоих путей, звезда между днем и тьмой».
