Хулио, поглощенный чтением, внезапно замолчал: листовка кончилась.
— Красивая история! — сказала Кэт.
— И правдивая! — воскликнула вечно сомневающаяся Хуана.
— Я тоже так думаю, — согласилась Кэт.
— Сеньора! — крикнула Конча. — Это правда, что небеса там, наверху, и ты сошла по ступенькам, которые как облака, к краю неба, как по ступенькам мола сходят в озеро? Это правда, что El Señor[103] спускается и стоит на ступеньках, и смотрит вниз на нас, как мы смотрим в воду озера на рыбок?
Конча отбросила спутанные космы со своего злого смуглого лица и смотрела на Кэт, ожидая ответа.
— Я не знаю точно, — рассмеялась Кэт. — Но мне кажется, это правда.
— Она верит в это, — сказала Конча, глядя на мать.
— А правда, — спросила Хуана, — что El Sertor, El Christo del Mundo[104], — гринго и что Он с Его Святой Матерью явился из твоей страны?
— Не из моей, но из страны поблизости от моей.
— Слушайте! — воскликнула Хуана. — Господь — грингито, а Богоматерь — грингита. Да это и понятно. Посмотрите! Посмотрите на ножки ниньи! Ну прямо как у Santissima[105]! Посмотрите! — Кэт была в открытых, с одним ремешком, сандалиях на босу ногу. Хуана в восхищении коснулась белой ноги ниньи. — Ножки Santissima. И Она, Пресвятая Мария, — грингита. Она явилась из-за моря, как ты, нинья?
— Да, из-за моря!
— Ах, ты знаешь это?
— Да. Знаю.
— Подумать только! Santissima — грингита, и Она явилась из-за моря, как нинья, и из стран, где живут ниньи! — говорила Хуана с ехидным удивлением, ужасом, удовольствием, насмешкой.
— И Господь — Грингито, настоящий Грингито? — крикнула Конча.
— И, нинья, — ведь это гринго убили El Señor? Не мексиканцы? Это те, другие гринго распяли Его на кресте?
— Да! — ответила Кэт. — Они были не мексиканцы.
— Гринго?
— Да, гринго.
— И Он Сам был Гринго?
— Да! — ответила Кэт, не зная, что еще сказать.
— Вот! — сказала Хуана приглушенным голосом, ужасаясь, злорадствуя. — Он был Гринго, и гринго распяли его на кресте.
— Но это было давным-давно, — поспешно сказала Кэт.
— Нинья говорит: давным-давно, — как эхо, повторила Хуана голосом, дрожащим от ужаса.
На минуту воцарилась тишина. Темные лица сидящих на земле девушек и мужчин были обращены к Кэт, с нее не сводили глаз, ловили каждое ее слово. Где-то в отдалении бормотал гром.
— А теперь, — раздался спокойный, чистый голос Марии дель Кармен, — El Señor собирается возвратиться к Своему Отцу, а наш Кецалькоатль — возвращается к нам?
— И Santissima покидает нас? — торопливо перебила ее Хуана. — Подумать только! Santissima покидает нас, а Кецалькоатль возвращается! У него-то нет матери!
— Может быть, у него есть жена, — сказала Кэт.
— Quién sabe![106] — пробормотала Хуана.
— Говорят, — вставила дерзкая Кончита, — что в Раю он стал молодым.
— Кто? — спросила Хуана.
— Не знаю, как его зовут, — процедила Кончита, стесняясь назвать имя.
— Кецалькоатль! — юным баском ответил за нее Эсекьель. — Да, он молодой. Он — бог в расцвете жизни и прекрасно сложен.
— Так говорят! Так говорят! — пробормотала Хуана. — Надо же!
— Здесь это сказано! — закричал Эсекьель. — Об этом написано! Во втором гимне.
— Прочитай, Хулио.
И Хулио, теперь с энтузиазмом, извлек второй лист.
