— Зачем ходить к епископу? — сказал генерал. — От него больше ничего не зависит. Я слышал, его Рыцари Кортеса прошлым вечером собирались за обедом и, говорят, — хотя я этому не верю — они поклялись на крови лишить жизни меня и тебя. Но знаешь, меня больше испугала бы клятва дам-католичек. Какое там, стоит человеку остановиться и расстегнуть брюки, чтобы помочиться, как Рыцари Кортеса спасаются бегством, думая, что он достает пистолет. Забудь о них, друг! Не пытайся искать их дружбы. Они будут только пыжиться и грубить, думая, что ты боишься их. Шестерых солдат хватит раздавить всю эту мерзость.
Город действовал на него, дух города.
Сиприано занимал апартаменты в большом особняке на Пласа де Армас.
— Если женюсь, — сказал он, когда они прошли в патио мимо солдат, вытянувшихся по струнке, — приобрету дом за городом, здесь никакой личной жизни не будет.
Забавно было смотреть на Сиприано, когда он оказывался в городе. Когда он шел по улицам, от всего его облика так и веяло гордостью, высокомерной властностью. Но, увидев его черные глаза над тонким носом и маленькой козлиной бородкой, желание смеяться пропадало. От острого, как укол кинжала, взгляда, казалось, ничто не ускользает. Сущий дьявол в миниатюре.
Рамон навестил в городе Карлоту и мальчиков, но встреча оказалась бесполезной. Старший сын просто испытывал неловкость в присутствии отца, младший же, Сиприан, хрупкий и очень умный, смотрел на него с довольно надменной неприязнью.
— Знаешь, что люди поют, папа? — спросил он.
— Мало ли что они поют, это ничего не значит, — ответил Рамон.
— Они поют… — мальчик замялся. Потом пропел чистым детским голоском на мотив «Кукарачи»:
— Нет, я хожу в другом, — сказал Рамон, улыбаясь. — На моем серапе посредине змея и птица, а по краям черные зигзаги и красная бахрома. Лучше приезжай и посмотри сам.
— Нет, папа! Не хочу.
— Почему?
— Не хочу быть замешанным в этой истории. Мы все стали посмешищем.
— А как, думаешь, ты со своей ангельской внешностью выглядишь в этом матросском костюмчике? Лучше бы мы одели тебя как младенца Иисуса.
— Нет, папа! У тебя дурной вкус. Никто так не говорит о моей внешности.
— Тогда придется тебе признать, что ты говоришь неправду. Ты сказал, что никто такого не говорит, между тем я, твой отец, только что, как ты слышал, это сказал.
— Я имею в виду, никто из хороших людей. Порядочных.
— Тогда опять-таки придется тебе признать, что ты назвал отца непорядочным. Несносный ребенок!
Мальчик покраснел, к глазам подступили слезы. Какое-то время они молчали.
— Так вы не желаете ехать в Хамильтепек? — спросил Рамон сыновей.
— Нет! — медленно проговорил старший. — Мне хочется поехать, искупаться и покататься на лодке по озеру. Но… говорят, нельзя.
— Почему?
— Говорят, ты сделался пеоном, одеваешься, как они, — сконфузился мальчик.
— Знаешь, это очень удобная одежда. Удобней, чем твои бриджи.
— А еще говорят, ты утверждаешь, что ты ацтекский бог Кецалькоатль.
— Вовсе нет. Я утверждаю, что ацтекский бог Кецалькоатль возвращается в Мексику.
— Но, папа, это неправда.
— Почему ты так уверен?
— Потому что это невозможно.
— Отчего же?
— Не было никакого Кецалькоатля, кроме идолов.
— А Иисус, он есть или существует только на его изображениях?
— Да, папа.
— И где он?
— На небесах.
— Тогда и Кецалькоатль на небесах. А кто на небесах, тот может вернуться на землю. Ты мне веришь?
— Не могу.
— Тогда оставайтесь неверующими, — сказал Рамон, засмеявшись, и встал.
— Очень плохо, что про тебя поют песни и маму приплетают, как было с Панчо Вильей, — сказал младший. — Мне это очень больно.
— Потри «Нежным растиранием», моя лапочка! — усмехнулся Рамон. — Потри, и все пройдет.
— Какой ты нехороший, папа!
— И какой ты хороший сын! Не так ли?
— Этого я не знаю, папа. Я знаю только, что ты нехороший.
— Ох-ох! Это все, чему тебя учат в американской школе?
— В следующей четверти, — сказал Сиприанито, — я хочу поменять свое имя. Больше не хочу, чтобы меня обзывали Карраско. Когда о тебе напишут в газетах, над нами будут смеяться.
— Ох-ох! Ты мне
— Adiós! — отрывисто попрощался мальчишка, покрасневший от злости.
Рамон взял такси до Сайюлы, поскольку туда провели грунтовое шоссе. Но дожди уже размывали его. Машина гремела, ухая в глубокие промоины. В одном месте лежал на крыше опрокинувшийся камион.
