— Покажите мне таких. Все они потенциальные Карлоты или… или, да, Катерины. Уверен, вы насиловали своего Джоакима, пока он не умер. Не сомневаюсь, что ему это нравилось; даже больше, чем вам. Речь не только о сексе. Это зависит от склонностей. Жертвы и мучители. Высшие классы, жаждущие быть жертвами низших классов; или же жаждущие сделать низшие классы своими жертвами. Политики, жаждущие, чтобы одни люди стали жертвами других. Церковь со своим дьявольским желанием превратить всех людей в смиренные, терзающиеся существа, жаждущие, чтобы их мучили, насиловали. Говорю вам, земля — царство порока.
— Но если
— Возможно, — сказал он, успокаиваясь. — Такое возможно. Хотел бы я лучше владеть собой. Это мне необходимо. Необходимо держаться золотой середины, где я спокоен. Моей Утренней Звезды. Я стыжусь, что так говорил с вами, сеньора Катерина.
— Почему? — вскричала она. И в первый раз лицо ее вспыхнуло от боли и унижения.
Он сразу это понял и на мгновение коснулся ее руки.
— Нет, — сказал он, — не стыжусь. Чувствую облегчение.
Она, густо покраснев от его прикосновения, молчала. Он поспешно встал, чтобы уйти, желая вновь остаться наедине со своей душой.
— В воскресенье, — сказал он, — придете на площадь, утром, когда услышите барабан? Придете?
— Зачем? — спросила она.
— Приходите и увидите.
Он исчез.
В городке было много солдат. Отправившись на почту, она увидела людей в форме, расположившихся на земле у ворот гарнизона. Было их человек пятьдесят или больше, малорослых местных, а не высоких северян. Резкие в движениях, подтянутые, как Сиприано, они тихонько переговаривались на непонятном индейском языке. Очень редко их можно было увидеть на улицах: старались не попадаться людям на глаза.
Однако население попросили оставаться дома после десяти вечера, и Кэт слышала, как в ночной темноте по улицам разъезжают верховые патрули.
В городке царила атмосфера тревоги и таинственности. Приходский священник, строгий человек лет пятидесяти, произнес в субботу яркую проповедь, в которой обрушился на Рамона и Кецалькоатля, запретив даже упоминать языческое имя и угрожая всеми мыслимыми карами прихожанам, которые читают или хотя бы слушают Гимны.
Естественно, когда он покидал церковь, люди набросились на него. Выручили солдаты, стоявшие в дверях. Они в целости и сохранности доставили его домой. Но старуху криаду, прислуживавшую ему, женщины предупредили, что если падре еще что-нибудь скажет против Кецалькоатля, то получит несколько дюймов мачете в свое жирное брюхо.
Так что его преподобие сидел дома, а его обязанности исполнял кюре.
Практически весь народ, приплывавший на лодках в субботу на рынок, отправлялся на мессу в сайюльскую церковь. Огромные двери церкви были распахнуты весь день. У ворот вновь прибывшие и те, кто возвращался к озеру, странным подобострастным жестом снимали свои огромные шляпы. Весь день в проходах и между скамьями стояли коленопреклоненные люди: мужчины, выпрямив спину и положив шляпы рядом на пол, черноволосые индейские головы с вытянутым вверх черепом тоже смотрят прямо; смирение обозначено только тем, что они опустились на колени. Женщины в низко надвинутых темных платках стоят на коленях у скамей, положив на них согнутые в локтях руки, в позе, в которой есть что-то сладострастное.
В субботу ночью в темной каверне церкви море красновато мерцающих свечей, черноволосые головы толпящихся мужчин, поодаль переходящие с места на место женщины, движение у двери: одни идут от озера, другие уходят, направляясь на рынок. Молчание — не столько благоговейное, сколько полное какого-то сладострастного восторга перед величием и пышностью внутреннего убранства храма, страстной, почти жертвенной покорности богу смерти, Распятому, обагренному кровью, или красивой белой женщине в голубом плаще с ее кукольным личиком под короной, Марии, кукле кукол, нинье ниний.
Это было не поклонение. Но своего рода оцепенение, когда безвольная душа пребывает в прострации. А еще праздник после целой недели немытой скуки в своих убогих деревеньках, в хижинах, крытых соломой. Но Кэт это раздражало.
Мужчины поднимались с колен и на цыпочках шли в своих сандалиях к выходу, размашисто крестились, макнув пальцы в святую воду. Их блестящие черные глаза смотрели расслабленно, умиленно. Вместо того чтобы воспрянуть духом, стать строже, энергичней, собранней и самоуглубленней, они выходили из храма лишь более расслабленными, умиленными, безвольными.
О, если и нужно чему-то научиться людям, а особенно мексиканцам, так это постоянной внутренней собранности. Церковь, вместо того чтобы помогать им в этом, лишь поощряет в них кроткую, сентиментальную беспомощность, когда им доставляет отвратительное удовольствие чувствовать себя жертвами, обреченными на мучения, но в то же время втайне думать со злобным презрением, что в конце концов жертвы сильней мучителя. В конце концов жертвы растерзают своего мучителя, как стая гиен неосторожного льва.
