Подавшись вперед и глядя в землю так, чтобы можно было краем глаза смотреть на нее, не поворачивая к ней лица, парень вернулся к стоявшим в тени хижинам. За ним торопливо и уверенно шагал кроха, уменьшенное подобие мужчины, волоча за крыло несчастную едва барахтающуюся птицу. И время от времени поворачивал круглое черноглазое лицо в сторону Кэт, глядя на нее мстительно, но и с опаской, как бы она снова не набросилась. Смуглый, боязливый мужской вызов большой белой непостижимой женщине.
Кэт смотрела на него из-под дерева.
— Если бы взглядом можно было убивать, я бы убила тебя, щенок, — сказала она. А мальчишка то и дело оборачивал к ней круглое, как циферблат, лицо, с важным видом, хотя и дрожа, шагая к дыре в тростниковой изгороди, в которой исчез парень.
Кэт раздумывала, стоит ли рискнуть и еще раз попытаться освободить птицу. Нет, бесполезно!
Эта страна не могла обойтись без жертвы. Эта часть Америки не могла обходиться без жертвы. Покуда мир стоит, этот континент будет поделен между Жертвами и Мучителями. Что пользы в попытке вмешаться!
Она встала с неприятным чувством, с отвращением вспоминая бестолковую птицу и круглую физиономию надутого щенка, опасливо оглядывавшегося на нее.
У воды по-прежнему было много женщин. В западной, слепящей солнцем, стороне виднелись развалины вилл, церковь, издевательски поднявшая два пальца белых шпилей-близнецов своей колокольни над алыми кронами пламенеющих деревьев и темными манговыми зарослями. Перед ней расстилался довольно грязный берег, над которым в жаре после дождя плыл запах Мексики: вонь экскрементов, человеческих и скота, ссохшихся под солнцем на иссушенной земле, запах сухой соломы и манговой листвы и свежего воздуха с примесью дымка горящих отбросов.
«Но придет день, когда я уеду отсюда», — сказала она себе.
И однажды, покачиваясь в качалке на террасе, слушая шлепки ладоней по тесту, доносившиеся из дальнего угла патио, необычные металлические голоса галдящих птиц и чувствуя, как собираются на западе тучи, беременные громом, она поняла, что больше не в силах выносить это: пустоту и давящую тяжесть, ужасную неодухотворенную первобытность, такую дикую, даже солнце и дождь дикие, дикие.
Она с изумлением вспоминала бездонную черноту в глазах того маленького сорванца. Непостижимая пустота.
Он не мог понять, что птица — настоящее живое существо, у которого своя жизнь. Этого его племя никогда не понимало. Мир природы виделся им чудовищным и безжалостным, как чудовищны были солнце и холодный, разрушительный черный поток дождя и сухая, безжалостная земля.
И среди чудовищных стихий жили загадочные существа: что-то ужасное и первобытное, что называлось гринго, — белые люди, и разодетые чудовища — богачи, могущественные, как боги, но первобытные, злобные боги. И примитивные существа вроде птиц, которые летали, и змеи, которые ползали, и рыбы, которые плавали и кусались. Первобытная, громадная вселенная, полная чудовищ, больших и малых, в которой человек может выжить, только если будет сопротивляться и проявлять осторожность, никогда, никогда не выходя на свет из собственной тьмы.
Хорошо было иногда отомстить чудовищам, которые летают и ходят. Чудовищам большим и чудовищам малым. Хотя бы этому чудищу — птице, чудовищной по своей птичьей натуре. Потому ребенок мог принять участие в бесконечной человеческой мести и в виде исключения действовать самостоятельно.
Не воспринимающие другое существо, слабое, всю жизнь изо всех сил борющееся за свое существование. Видящие в нем только очередное чудовище окружающей их бездны.
Вечно ходящие среди опасных чудовищ, глухие к страданиям тех, кто отличается от них, непокорные, неуступчивые и замкнутые. Отсюда выпяченная грудь и важная походка. Отсюда прямые, напряженные спины, мощное телосложение и тяжелый, как темно-серый саманный кирпич, угрюмый характер с его неистребимой суровостью и бесплодной тоской.
Электричество в Сайюле было вещью такой же непостоянной, как все остальное. Вечером свет давали в половине седьмого, и он
