– Мы видели ее в образе Веры Загребиной. Конечно, она была в парике, в очках и прибавила себе с помощью разнообразных ухищрений не меньше двадцати килограммов веса… Но ей все равно было не по себе. Правда, сбилась она единственный раз: когда выяснилось, что Даша слышала чтение за стенкой. У нее не нашлось подходящего объяснения. Но все можно было списать на амнезию, что она и сделала. Ну, и конечно, гениальная догадка сыграла в ее пользу и избавила нас от всех подозрений. Ольга сообразила, что мы докопаемся до истории о самоубийстве Овчинниковой-младшей. Она очень рисковала, выводя на сцену Наташу Асланову. Но к этому времени я и сам решил, что мы столкнулись с историей сумасшествия, а не с холодным умом, который противостоял нам в действительности. Ольга выбила сто очков из ста. Душераздирающая история про месть женщины с тяжелой судьбой звучала дико и в то же время правдоподобно. Дальше все было довольно несложно… Ее все жалели. Она оборвала прежние связи, объяснив, что хочет восстановиться. Стала вести замкнутый образ жизни, понемногу вживаясь в роль. Ревякин и Калита держали вас в новом подвале. Если нужно было проконсультироваться, Ольга приезжала к вам, верно?
Ника кивнула.
– Меня так ужаснуло, когда они стали пытать Дашу, что я даже не пыталась врать. Боялась, что они снова начнут бить ее током, если Ольге что-то не понравится. К тому же устала. Сдаваться не хотелось, но если бы сказали, что завтра мне придет конец, я бы почти не расстроилась. – Она усмехнулась. – Этот подвал у меня уже в печенках сидел.
Даша пересела на ее кровать и осторожно погладила по спине.
– Слушайте, – начала она, обращаясь ко всем сразу, – если Нику смогли выманить телефонным звонком, зачем нужно было городить огород со мной в роли официантки? Почему было не позвонить сразу?
– На звонок они пошли от безысходности, – объяснил Сергей. – Слишком ненадежный план. А если бы Ника не поверила? Если бы кто-то оказался рядом и остановил ее? Рискованно делать ставку на единственный телефонный звонок.
Ника обернулась к ней:
– Ладно, со мной все понятно. Но за что Ольга пыталась убить тебя?
– Без понятия! Пусть он объяснит, – Даша кивнула на Илюшина.
– Во-первых, Даша, как и мы, знала Ольгу в образе Веры Загребиной, – сказал Макар. – Во-вторых, вы с ней провели вместе несколько дней. Стоило Даше что-то заподозрить, и вся инсценировка посыпалась бы. Ольга что-то писала во время вашей встречи?
Даша отрицательно покачала головой и вдруг вспомнила:
– Подожди! Вообще-то да! Она записала, сколько денег нужно на собачий приют. Я еще подумала, что память у нее стала совсем паршивая.
– Какой рукой она писала?
– Правой, естественно…
Даша осеклась.
– Нет, не правой… – протянула она и испуганно посмотрела на сыщиков. – Ох ты ж, елки-палки! И она из-за этого…
– Почти наверняка, – согласился Макар. – Даже с переломанными пальцами правша не становится левшой. Ольга была левшой и невольно себя выдала. Ты даже не заметила этого, а она раздула маленькую ошибку до масштабов катастрофы. Гадала, как быстро ты сообразишь, что именно увидела, и что предпримешь. В конце концов страх взял верх, и она отправила Ревякина тебя убить. Катастрофой было именно это. Если бы она отпустила тебя живой и невредимой, ничего бы не произошло.
Ника притянула к себе Дашу, обняла за плечи. «К Юльке ее пристроить, – подумала она. – Пусть обучается, схватывает». И еще подумала: «Как хорошо, что папа с мамой не дожили. Невозможно было бы им это все объяснить».
Бабкин покосился на Илюшина и увидел, что тот ухмыляется.
– Что тебя насмешило?
– Я только что понял, что под конец жизни Ольга Овчинникова добилась того, чего хотела: почти полного сходства с сестрой. Ника перед похищением была в домашнем костюме, и Ольга уехала из коттеджа в точно таком же. Нику пару раз ударил Максим, Ольге расцарапали лицо в последней драке. Только лака на ногтях у Ники никак не могло быть. А в остальном сходство разительное. Разве не забавно, что именно это ее и убило?
Но Сергей сказал, что у Макара всегда было извращенное чувство юмора и с годами становится все хуже, страшно представить, что с ним будет в старости, если только Илюшин доживет.
Сестра уехала в субботу около десяти. Обещала вернуться к обеду, но не появилась ни к вечеру, ни на следующее утро.
Пашка в ответ на расспросы родных делал морду кирпичом, но на душе было тошно. Он нутром чуял, что Дашка влезла во что-то паршивое.
И старшие словно с цепи сорвались. Весь день ходили за ним, хихикая, как больные. Обычно Пашке удавалось оставаться незаметным. Но страх за сестру проявил его, сделал видимым.
Он еще с обеда почувствовал, что назревает что-то нехорошее. Инга, Вадим и Олег перешептывались у него за спиной, за столом перебрасывались только им понятными шутками, и взгляды их скользили по нему. Он быстро доел, помыл за собой посуду и собирался удрать, но мать остановила его требовательным вопросом:
– А где Дарья?
– Не сторож я сестре своей, – хмуро ответил Паша, переиначив вылезшую откуда-то цитату.
– А ну не хами матери! – Она отвесила ему подзатыльник.
