И только Бабкин открыл рот, чтобы спросить, на что Макар собирается потратить этот час – не на обед же, черт возьми! – как Илюшин встал и вышел из кухни. Он выглядел как человек, вспомнивший что-то важное, и обеспокоенный Бабкин последовал за ним.
Илюшин прошел в гостиную, вынул из ящика альбом и сел на подоконник, не обращая внимания на Дашу. Она сама о чем-то догадалась. Взглянула на его сосредоточенное лицо, попятилась.
– Это он зачем? – шепотом спросила она у Сергея.
– Пойдем. – Бабкин увел ее в кухню и стал ждать.
Сначала на листе бумаги возник карандашный контур платья. Длинное, приталенное, с пышной оборкой по подолу. Под нажимом красного маркера на нем расцвели неровные красные пятна.
Из-под подола выросли длинные щупальца. Илюшин провел сверху волнистую линию, и диковинная медуза поплыла к поверхности воды.
Вокруг нее постепенно, один за другим стали проявляться странные существа.
Надрезанный плод граната с пламенем в глубине – Вероника Овчинникова.
Скат-хвостокол, распростерший над ней крылья, – Егор Сотников. Длинная игла хвоста протыкает гранат насквозь. На ее острие распускается мясистый цветок.
Затонувший корабль, вокруг которого вьются стайки рыбок. Из двух соседних иллюминаторов смотрят жутковатые, почти одинаковые лица: черные провалы глаз, разинутые в крике рты. Бесконечно длинные русалочьи волосы просачиваются наружу, переплетаются с водорослями, тянутся наверх, цепляются за щупальца плывущего платья. Наташа Асланова и Оля Овчинникова.
Петр Ревякин: длинный кольчатый червь, пережевывающий чьи-то ноги.
Максим Калита: ухмыляющийся джинн, который поднимается из пивной банки на дне, точно столб дыма.
Две печальные рыбы с бессильно опущенными плавниками – родители сестер Овчинниковых. Напротив них морской конек: мать Наташи Аслановой.
Перекати-поле с шипами: Михаил Баридзеев. У него на пути распахивает крылья Даша Белоусова в образе маленькой совы. Пятна на мохнатых, как у ночного мотылька, крыльях – обманки, неотличимые от огромных совиных глаз. За ее спиной клубится лес.
В комнату заглянул Сергей.
Даша, поев, уснула прямо за кухонным столом: прервалась на полуслове, зевнула, опустила взлохмаченную голову на руки и через минуту уже сопела. Бабкин осторожно перенес ее в кресло. Кресло раскладывалось в полноценное спальное место, но Даша уместилась в его мягкой утробе целиком, словно птенец в гнезде. Сергей укрыл ее пледом, проверил, чтобы не дуло из окна, и плотно затворил дверь.
Он поразился тому, как много успел сделать Макар. Склонившись над рисунком, Сергей рассматривал подводное царство. Оно отличалось от всего, что выходило из-под грифеля Илюшина прежде.
Первой он опознал мать Аслановой. Илюшин пересылал ему свои записи разговоров со свидетелями.
– Морской конек – это потому, что лошадь загнанная? – негромко спросил он.
– Наверное, – рассеянно сказал Макар. – Не знаю.
В верхнем углу листа грифельный карандаш начал выстукивать точки. Илюшин словно пытался передать кому-то сообщение азбукой Морзе. Бабкин замер: это что-то новое. Острие било по бумаге. Теперь оно напомнило ему птичий клюв. Под клювом бумага морщилась, грифель пробивал в ней дыры. Карандаш двигался по бумаге, и постепенно перед Сергеем сложился из проколов и точек силуэт человека: женщина, раскинувшая руки. Вместо лица – сплошная дыра. Сквозь нее видна обложка альбома, которую Макар подложил под лист: голубое щупальце осьминога с присосками – иллюстрация Хокусая, одного из любимых художников Илюшина.
– Вера Загребина, – вслух сказал Сергей, не скрывая удивления.
Вера плыла над обитателями подводного мира. Присоски вместо глаз. Руки ее под карандашом Макара удлинялись, истончались… То ли водоросли, то ли веревки опутали и ската, и червя, и джинна, протянулись к кораблю. Одно из щупалец обвило горло совы, сидящей на волке.
– Зачем Асланова хотела убить Дашу? – негромко спросил Макар.
– Потому что из-за нее сбежала Овчинникова, – не задумываясь, ответил Бабкин. – Девчонка осложнила ей задачу. Предстоит снова выманивать Нику из дома, планировать похищение…
– Левой рукой, – сказал Илюшин.
– Что, извини? – Бабкин решил, что ослышался.
Макар поднял на него глаза и ухмыльнулся.
Эта злорадная ухмылка сказала Бабкину больше, чем любое объяснение.
– Ты знаешь, где Асланова? – изумленно спросил Сергей.
Обычно Макар сидел над своим рисунком часами. Но с той минуты, как Илюшин взял карандаш, прошло не больше сорока минут.
Макар вскочил и потянулся. Смятый лист полетел в сторону.
– Где Даша? Она нам нужна!
– Это зачем?
– Потому что на этот раз, – начал Илюшин, и ухмылка его стала шире, – план есть
Макару пришлось дважды повторить, что в действительности происходило в последние несколько месяцев. Сначала Бабкин отказался в это верить.
– Я видел ее, – твердо сказал он. – Своими глазами. Не может такого быть!
Илюшин не стал его высмеивать.
– Может, – ответил он.
