Словом, все шло отлично, можно сказать — образцово-показательно. И надо же было, чтобы прошлым маем Димку вдруг затуманило, завертело и занесло. Уж не знаю, на каком перекрестке случай свел его с некой сиреной по имени Тамара. Собой он — цены не сложить, этакий молодой бычок. Про сирену и говорить нечего — вылитая Джина Лоллобриджида. (Как-то я повстречал их вместе, даже познакомился). Куда там Дикой, зауряд-шестерке против козырной дамы! К тому же дочь замминистра, кажется, связи.
А связь — судачили в нашем храме науки злые языки — каждому впрок.
Итак, все в паевой квартире полетело вверх тормашками, раскололось, лопнуло надвое, а над Димкой пронесся смерч, ураган силы титанической. Такой, что с корнями рвет и кустарник, и столетние дубы. Пришлось бы худо по всем статьям, он хотел уже дать задний ход. Но пока Лошак и другие попечители нерушимой семьи гвоздили его моральным разложением, пока суд все не решался на развод, Кира, без слез и упреков, подхватила в охапку Юрку, а затем — чемодан со своими пожитками и махнула ординатором в Залещики, где-то на Днестре, за Тернополем. По закону — «третий должен уйти». От алиментов она отказалась наотрез, а Димкины переводы тотчас же возвращала назад. Дабы не подумали дурного, он первое время показывал каждому встречному эти обратные извещения. Письма возвращала тоже, не читая.
Смерч и сейчас не улегся, лишь прошел, так сказать, по эпицентру. И хотя Лошак чуть отпустила удила (как-никак Кира обезоружила и ее и других, выбила карты из рук), Димка с новой женитьбой не торопится, выжидает до осени. Недаром сказано, что время самый лучший врач.
Мы выходим на привокзальную площадь. На часах всего три.
— Послушай, — говорю я, — а почему бы нам не присесть «на дорогу»? Время еще имеется.
— А крейцеры имеются? Чтоб ты знал, я совсем сухая, — взмахивает она своими покупками. — Только на постель, на чай вечером и утром.
— Найдутся, — хлопаю я себя по карману.
Она меряет меня взглядом:
— Вот как! Ну, пошли.
В ресторане не людно. Мы усаживаемся за свободный столик, коробки, свертки складываем на остальные стулья, чемодан ставим на пол, под ноги. Перед нами вырастает аккуратнейший пиджачок, добела накрахмаленная сорочка и галстук бабочкой. Гнусно разит парикмахерской и от пробора — волосок к волоску, и от бачков до самых скул.
— Как вас зовут, молодой человек? — отрываясь от зеркала и губной помады, спрашивает Дикая.
— Ростик, — отвечают бачки.
— Тогда, Ростик, принесите что-нибудь, будьте другом. Времени в обрез, так что — одна нога здесь, другая там.
Мы склоняемся над меню, а Ростик фиксирует в своем блокноте закуску, шницели, сладкое. Напоследок задает самый существенный вопрос:
— А что пить будем?
— Минеральную, — предупреждает меня Кира.
— И коньяку, Ростик, — добавляю я.
— Можно бутылку?
Она делает движение, я иду на уступки.
— Ну, ладно, ладно. Пока графинчик.
Порешили на этом. Ростик удаляется, она же продолжает мазать губы.
— Могла бы в присутствие зайти, если дома не застала, — говорю я. — Там-то я всегда на месте.
— Простофиля!
Я совсем забыл о Димке. Правда, стоит ли ворошить былое, даже мимоходом, когда все отрезано? И сразу вспомнилось метро, этот взгляд в упор и вся она — поникшая, уходящая все дальше и дальше. Вот бы Дикая узнала! Я даже вздрогнул…
— Да, простофиля, — продолжает Кира, вертя вилку. — Сдалось мне ваше присутствие!
А я думаю о своем. Узнай она про все это, про мой звонок — мне бы несдобровать. Такие рубят с плеча, пощады не жди. Тем временем Ростик несет поднос с закуской, коньяком и минеральной. Расставляет на столе тарелки, рюмки, фужеры, откупоривает воду и снова исчезает.
— Ох, вылетишь в трубу, — косится Кира на графин. — Завтра пойдешь одалживаться.
— Вы мне надоели, док, — говорю я. — Давайте-ка лучше за встречу.
Мы сдвинули чаши, свою я осушил до дна, она же отпила половину.
— А теперь рассказывай о себе. Замуж еще не вышла?
— Не берут, — усмехается она. — Ты же не хочешь.
— Вот те раз! Бросить все — свое логово, науку и — в твою тьмутаракань? Довольно с меня Капайгорода. Да ты ешь, ешь.
— А знаешь, — говорит она, закусывая, — мне почему-то казалось, что ты был в меня влюблен.
— Хватила!
— Ну, не то чтобы по уши, а так — слегка, чуть-чуть. Признайся, было?
— Разве что чуть-чуть.
— То-то. Даже вирши мне читал. Помнишь, на втором курсе, под Новый год. Какая-то пчела… В разрезах полагающихся… Вот черт! Вылетело.
Я пытаюсь вспомнить:
— Боже, как давно это было! — вздыхает она. — Сто лет назад… Может быть, никогда не было. А, Женя?
Ростик приносит шницели, убирает пустые тарелки, расставляет новые.
— Больше ничего не нужно?
— Ничего, — очнувшись, говорит Кира. — Спасибо, Ростик, добрая вы душа.
Мы снова одни, я наполняю рюмки.
— Выпьем, что ли?
— Эх, пожалуй! А сейчас смола инеем серебрится.
— Что-то не приметил.
