— Разве не видно?
И встряхивает вправду седеющими прядями.
В глазах слезы. Чтобы не разреветься, она все закусывает губу, и краска расползлась вокруг рта.
Так вроде бы без причины прорвется наружу бабье, все то, что ноет внутри, и больше всего по ночам, когда лежишь один на один с подушкой и не можешь сомкнуть глаз. И эти неумолимо убегающие годы, и эта не перегоревшая еще обида.
Нужно немедля повернуть на что-нибудь другое, постороннее.
— Вот завела Лазаря, — говорю я. — Скажи лучше, как поживает твой кретин.
Я рассчитал верно — она мигом оживилась, минор как рукой сняло:
— Уже читаем, пишем! Чуковского, Пушкина на память жарит. Не оглянуться — как в школу…
— До чего же одаренное дитя!
— Только не язви, пожалуйста.
— Послушай, не кажется ли тебе, что папы и мамы любят в детях не столько самих детей, сколько воспоминания о собственном детстве?
— Какая чепуха!
— А потом требуют у них за это благодарности.
— Браво, браво, Спиноза!
…мы болтали о том, о другом — о ребятах с курса, кого куда занесла судьба, о Лаврентии и, точно сговорившись, — ни слова о Димке. Она взглянула на часы:
— Пять минут пятого! Ростик, где вы?
С блокнотом в руке к нам шел Ростик.
Кажется, получилось складно — «…это свидетельствует о наличии в желудочном соке фермента гомоксилазы…» Стоп! Чего, чего? Какого еще «гомо»? Аккуратно, чтобы не продрать бумагу, соскабливаю ланцетом «гомоксилазу» и четко, буква к букве, вписываю «гексокиназу». Обнаруживаю и запятую, невесть как оказавшуюся перед «ферментом», скоблю и ее.
За окном сумерки. Часы показывают половину десятого.
Читаю дальше. Ну, право же, недурно. Лаврентию понравится. «Особое значение следует придать различным комбинированным методам лечения, включающим» Так, так… «включающим» — слава богу, хоть здесь ляпов нет, скоблить не надо. Так-с — «…лучевую терапию, а также применение химиотерапевтических или гормональных препаратов…»
Да, пишем мы ловко, что и говорить! На бумаге получается, а доходит до дела…
На пороге Катя.
— Ну, что там, Катюша?
— Все нормально вроде.
— Андрей?
— Уснул наконец.
— И пусть себе. А Захар?
— Лежит тихо. Кажется, легче.
— Зайду еще раз. Вот только кончу и к Ананию Ивановичу наведаюсь. Если что — звони сюда или в реанимацию.
Катя кивает и скрывается за дверью.
Принимаюсь за последнюю страницу. Здесь она угадала в самый раз — подпись Лаврентия точно через три интервала от последней строки. Точка в точку — «…применение известных радиоактивных изотопов, обладающих избирательным воздействием…» Так, так, дальше… и — конец.
Перечитываю все одиннадцать страниц. Переношу правки в остальные экземпляры и надписываю конверт — Москва, Большая Колхозная площадь… Завтра же отправим заказной бандеролью. На место прибудет к сроку, и четыре четвертных, можно сказать, в кармане. Меньше чем по сотенной за каждый подвал не дадут.
А теперь — к Рябухе. Чего бы ему коситься на меня? И вчера, и сегодня весь день смотрит исподлобья.
На втором этаже тихо, в коридоре едва светится одна лампочка. Дежурная сестра возится у шкафчика с медикаментами. Я отворяю дверь.
Он не слышит, как я вошел. Придерживая очки, уткнулся в газету.
— Ананий Иванович!
Он вздрогнул, очки упали на стол.
— Простите, оторвал вас…
— Пустяки, — говорит он, отодвигая газету в сторону. — Кто-то забыл, я и листаю.
— Чего-то вы сердиты или расстроены чем-то. Я еще вчера заметил.
Он точно просверлил меня насквозь.
— Знаю, скрывать вы не умеете.
— Что не умею, то не умею.
И снова — тот же пронизывающий взгляд.
— Если по правде, — крутит он свой пожелтевший от никотина ус, — не сердит, а расстроен скорее. Обидно, когда веришь человеку и вдруг эту веру теряешь.
— Что-то не пойму вас.
— Не торопитесь, поймете. Зашел позавчера к Скорняковой Александре Герасимовне. Помните, вы к нам только поступили, а она как раз на пенсию уходила, из гинекологии. Прихворнула Шура, как-никак седьмой десяток на исходе. Да не в этом дело. Вижу, у нее девчонка, рыженькая такая и глаза слегка враскос. Слышите, Евгений Васильевич?
Я слушаю внимательно, но так и не разберу, к чему он все это ведет.
— Лицо знакомое, а где, когда видел, убейте — не припомню, — продолжает он, не сводя с меня глаз. — Взглянула в мою сторону, вздрогнула и краской зашлась, а потом подхватилась и ну прощаться. За минуту ее как ветром сдуло.
Я начинаю понимать.
Он вынул «Беломор», повертел в своих скрюченных подагрой пальцах, поднес спичку и откинулся на стуле.
— Сдуло, а Скорнякова и рассказала все по старой дружбе. Пришла, значит, эта девчонка со своей бедой. Даже не знаю — беда ли, потому что могло быть и с радостью. Как бы вам попроще… Дело не новое — он возьми подмани ее и брось, а дитё, сами понимать должны, если уже сложилось так, — ни к чему оно ей. Себе толку не даст, куда там дитё! И вот извольте помочь. А чем, спрашивается, поможешь? Закон есть закон, его не перескочить. Да и сама Шура не пойдет на такое. И прежде — это я вам точно скажу — никогда бы не пошла.
И против воли, а может быть снова же с умыслом, он доконал меня окончательно:
