— Забыл сказать, девчонку эту Скорнякова когда-то от матери принимала, еще в войну. Мать не выжила, а ее спасли. Так она с бабкой и осталась. Помогала им Шура чем могла… С тех пор и знают друг друга. У матери тоже не все в лад вышло, только тогда война списала…
Его прерывает дежурная сестра.
— Ананий Иванович, во вторую палату!
— Иду.
Он срывается со стула, бросает окурок в пепельницу и исчезает за дверью.
Я остаюсь один. Уйти или дослушать? Лучше бы уйти. Но я остаюсь, уж если пить, то сразу.
Так вот что она хотела сказать мне в тот вечер! Я же, весь в своем, не догадался. Значит — позавчера, у этой самой Скорняковой. Все время после метро она думала, думала и наконец решилась…
Стало душно. Я расстегнул ворот рубахи, потом отворил второе окно. Во дворе все замерло, тускло светится на этажах, где палаты, ярче горит у Сокирко и еще на проходной. Я чиркнул спичкой, огнем обдало пальцы и погасло. Зажег снова, закурил.
Но откуда Рябухе знать… ему-то откуда? Еще бы не знать — он же видел нас вместе! Как-то в мае, в ботаническом, потом — возле Ватутина. Да вот еще на днях видел, когда мы ездили за реку. Она поджидала меня на улице, а он выскочил в киоск за своим «Беломором», запастись на собрание. И она его узнала, потому в краску и ударило…
Хлопнула дверь, Ананий Иванович тяжело опустился на стул.
Жду продолжения — упреков, назиданий. Но он медлит.
— И вправду мир тесен, — цедит он в пространство.
Куда уж тесен! — пробежало во мне что-то воровитое. Неужели в завершение станет поджаривать на сковородке? Нет, кажется, он забыл про это.
Ухватившись за паузу, звоню на первый этаж. Катя снимает трубку.
— Это я, Катюша. Говори, как там… Ну и слава богу. Отлично. Молодец!
Затем Катя уведомляет, что минут десять назад нагрянул Сокирко. Постоял, постоял и, не сказав ни слова, растаял. Ясное дело — с очередной инспекцией.
— Ладно, — говорю я, — и ляд с ним. Скоро вернусь. Надо что — я у Анания Ивановича.
— Тесен, — повторяет Рябуха с выдающим его родные места полтавским выговором. — Подумать только, уже месяц у нас, каждый день на обходе вижу, в среду на операции… и не узнал. Как-никак двадцать четыре года пролетело, а он, выходит, запомнил, недаром все присматривался. И сейчас вот, после укола, несмело так: «Не узнаете, — спрашивает, — товарищ военврач? Мы же с вами от Яготина в одной колонне пешим ходом топали, а потом на Керосинной загорали. Вам еще тогда от родных выручка вышла». Тут меня и осенило: «Сержант Войцехович, Алексей?» — «Он самый, — усмехается только. — А меня, — говорит, — дальше увезли, под самый Тильзит». Сейчас и вылазит у него и Керосинная, и этот самый Тильзит. Мне, Евгений Васильевич, можно сказать, повезло тогда. Не рассказывал вам?
Кое-что я слышал. И об окружении, и о плене, и о том, что после было.
— Пригнали нас, разутых-раздетых. Кто от голода по дороге падал — конвоиры пристреливали. Пригнали на Керосинную и — за проволоку. Было там нас, медиков, десяток-другой, только что поделаешь, если рацион — пустая баланда из картофельных очисток, очисток за очистком гоняется. Котелок на двоих, да и то не каждый день. Холода в сорок первом рано начались, и пошло — воспаление легких, кровавый понос, тиф. А сверху дождь с мокрым снегом. Войцехович этот все ко мне тиснулся, совсем теленок был — узнать ли! Рассказал сейчас, что семью его в сорок втором немцы в Орше расстреляли. Так вот, определились мы на Керосинной, на новых позициях. Я у вас время отнимаю. Просто нахлынуло — вот и разболтался. О чем я?.. — провел он по лбу. — Да… А по ту сторону женский пол к проволоке приклеился. Со всего города. Старые, молодые, с детками многие. Крик, плач, кто по имени зовет — «Коля!», «Ваня!» Кто — «папа!» Другие по фамилиям. Домой отпустить просят. Да где уж! Их — прикладами, а они — ни в какую, не уходят. Рассказать про это невозможно, надо было видеть.
— А я, Ананий Иванович, видел. Мы там, с матерью и братом, отца искали.
— Значит, понимать должны, — говорит он многозначительно и вот-вот вернется к тому, позавчерашнему. Но бегут минуты, часы отбивают одиннадцать, каждый из нас уходит в свое далекое, и я снова слышу его чуть хриплый голос и это мягкое полтавское «л».
— Пришли они на второй день — Мария моя, Мария Лукьяновна, и все трое. Меня они поначалу не признали, страшный был, на себя не похож. Вале тогда пятнадцать исполнилось, он все мать за локоть поддерживал и среди нас — глазами, глазами. Максим с Любой — совсем мальцы — на цыпочках и за ее рукава хватались. Я им — знаки через головы, не замечают… а потом в один голос: «Папа, папа!» Мария Лукьяновна с Валей поближе пробиваются. Я, понятно, к ним, к самому краю…
Он вздохнул и затянулся папиросой.
