Не выпуская корнцанга, я тщетно дергаю его от себя и наконец смекаю, что отрывать нужно голой рукой.
— Евгений Васильевич… — блеет Клава.
Я отбрасываю корнцанг и в тот же миг впиваюсь в спину зверя. Загоняя ногти под шерсть, стремлюсь достать до позвоночника. Обожравшаяся на казенных харчах крыса шалеет от ярости, хватает то тут, то там. Но я отрываю ее от кисти, зажимаю пальцами и вталкиваю в клетку к остальным. Лишь теперь вижу свои свисающие клочья и льющуюся на пол кровь.
Клаву трясет лихорадка.
— Ах боже мой, боже мой… — только и может вымолвить она.
— Хватит ахать, — говорю я. — Крови не видела, что ли?
— Это я виновата, одна я!
— Брось! Ты-то причем? Зевал бы меньше…
— Потерпите, Евгений Васильевич. Я позову кого-нибудь.
— Этого не хватало! Неси йод, вату, бинт, все, что нужно. И живее.
Она исчезает за дверью, я изо всех сил сжимаю кулак. Но кровь сочится между пальцами, стекает на пол.
У меня это не впервой. Почти каждый раз распухала рука, сводило пальцы. Здесь уж распухнет непременно. И я вспоминаю о Кривдине, о назначенной на девятое операции, о так и не законченном обмере…
Клава появляется с йодом и пачкой ваты. К ней вернулся дар речи:
— Бедненький! Я же говорила, что они кусаются.
В раздевалке ни души. Видимо, они уже там. За дверью слышатся всплески воды, вытекающей из крана. Я забрался в кабину, сбросил все верхнее, развязал шнурки на туфлях и начал облачаться. Потом, как мог, левой рукой натянул бахилы. Покончив с этим, шагнул в предоперационную.
Ушли и отсюда. Лишь один Лаврентий, в такой же, как я, униформе и бахилах, мыл под краном руки. Пробежав по моей повязке, по распухшим под бинтом пальцам, он скептически хмыкнул:
— Угораздило же вас…
Не найдя что ответить, я виновато пожал плечами.
— Укол хоть сделали?
— Сделал, сделал.
Он снова склонился над умывальником. Тщательно намыливал ладони, меж пальцами, тер щеткой ногти, подставляя руки под струю, намыливал и смывал пену.
— Готово там? — спросил он, опуская руки в тазик с диоцидом.
— Уже, — кивнул я.
— Что ж, пойдемте.
Мы вошли в операционную.
Все были в сборе — Ноговицына, ассистирующая вместо меня Аня Гришко, операционная сестра Нина Павловна — закадычная, еще медсанбатовская подружка Лошак, не в пример Варваре Сидоровне, так и затормозившая в сестрах. У аппарата стоял наш анестезиолог Степан Ованесович Максимаджи — армянин с караимской фамилией. Возле него — другие, и новенькая, незнакомая мне санитарка. Все в такой же униформе и бахилах.
Не опуская приподнятых рук, Лаврентий сделал общий поклон.
Комнату заливало солнце. Рядом с ним свет ламп казался скудно-тусклым. Вспомнилось: «Как эта лампада бледнеет пред ясным восходом зари…»
Стерильной салфеткой он высушил руки и дополнительно обработал их смесью йода со спиртом. Нина Павловна помогла ему надеть перчатки и облачиться в халат.
Распахнулись двери. Сестры ввезли каталку. После морфия Кривдин лежал неподвижно с полузакрытыми глазами, едва различая окружающих. Сестры перенесли его на стол, укрепили руки и ноги.
Максимаджи ввел в трахею трубку, наладил раздувные манжеты. Кислород, закись азота…
Аня и Ноговицына обработали операционное поле и обложили его простынями.
Грудь Кривдина стала подниматься и опускаться. Никогда я не видел его таким бескровно-бледным. Кожные покровы чуть заметно выделялись среди простынь.
По поверхности будущего разреза еще раз обрабатывается операционное поле.
Лаврентий вопросительно обернулся к Максимаджи. Тот кивнул.
— Приступим, — сказал Лаврентий. — Евгений Васильевич, отпустите халат, жмет что-то.
Я развязал узел и перехватил его свободнее.
Скальпель! Со сноровкой циркового манипулятора метр пожонглировал им меж пальцами и молча отшвырнул прочь. Лезвие описало дугу и звякнуло о пол.
И не к тому привычная Нина Павловна достала другой. Он снова повертел его в руке и на этот раз одобрительно причмокнул.
Скальпель врезался в кожу, затем — в подкожно-жировую клетчатку. Старик работал быстро, разрез — гладкий и ровный. В такт двигались обе руки — завидный дар хирурга, опыт долгих лет, добытый еще со студенческой скамьи. Чуть прикасаясь к инструменту, по старому завету Лангенбека — «Kein Druck, nur Zug»[4], едва-едва надавливая на него, он, казалось, чувствовал не скальпель, схваченный пальцами, а лишь скользящее перед ним острие.
Послойно вскрывающаяся брюшная полость.
И я, и остальные не отрывали глаз. Я любовался этими пальцами, пробегающими не по клавишам рояля, а по живой, все обнажающейся ткани. Смогу ли я так когда-нибудь?
Апоневроз прямой мышцы живота, брюшина…
— Пульс?
— Давление?
И в ответ — чуть глуховатый голос Степана Ованесовича…
…Листья уже слетали с деревьев, устилая поляну желтым покровом. Сладкая прелость облегала землю, впадины и пригорки — все вокруг, проникала глубоко в легкие. После городского угара здесь дышалось свободно, полной грудью. Вдоль автострады выстроились в два ряда красные гроздья рябин. Я развалился на перине из листьев и шевелил в костре горящий хворост. Ольга Сергеевна подогревала сваренную дома картошку, потом резала хлеб, помидоры.
