— Ладно! — сказал Логвин и, перескочив через кирпичи, бросился за ней вдогонку. Варя бежала по самому краю рештовки.
— Не дури, Варька, слетишь вниз!
— Подойди только… — прижалась она к стояку.
Логвин подошел к ней вплотную и совсем неожиданно для себя поцеловал в губы.
— С ума сошел! Он же все видит, — кивала Варя на сидящего у ворот сторожа.
— Где там! Не видишь разве — спит, — сказал Логвин и, не выпуская из рук, поцеловал снова.
Только что сопротивляющиеся Варины руки упали, как плети.
— А я говорю — не спит, газету читает… — шептала она.
Снизу донеслось покашливание. Они разом сникли и вернулись к стене.
— К ящику больше не пущу, — сказал Логвин.
— А он уже пустой.
Сгущались сентябрьские сумерки. И в самом деле — на лесах лежал совсем пустой ящик.
Едва-едва чернели в наступающей тьме купола собора.
…Логвин и Варя шли уже освещенной фонарями, начинающей жить своей вечерней жизнью улицей города.
— Теперь, Коля, иди домой, — остановилась она у перекрестка. — Я сама дойду.
— Сказал — до самой калитки, и точка.
— Ну хорошо, только по Институтской.
— Пошли, пошли… — сказал Логвин.
— Боюсь я, Коля.
И все же они пошли по улице, безлюдной даже в эту раннюю пору, хотели было свернуть на круто поднимающуюся вверх, недоброй славы, «Собачью тропу», как впереди послышалось пение.
затягивал один голос.
Затем вступал другой:
Навстречу шли трое. Теперь они пели хором:
Расстояние сокращалось. При свете фонаря можно было рассмотреть всех троих. Первый был плотен, приземист, с копной рыжих волос и такой же рыжей бородой, как у императора Барбароссы. Второй — худощав, долговяз. Третий — позади, казался заводилой, пропустившим обоих вперед.
Рыжий начал с вопроса, традиционного в таких обстоятельствах:
— Эй, шкет, есть закурить?
Логвин вынул пачку «Раскурочных», взял себе одну папиросу и протянул остальные.
В эту минуту к нему бросилась Варя. Но долговязый крепко сжал ее руку, рванул к себе и сказал:
— А вы, барышня, не рыпайтесь. До вас очередь дойдет…
Тогда Логвин спрятал пачку в карман и тотчас же получил под висок удар такой силы, что едва устоял на ногах.
Варя вскрикнула и онемела.
Пауза длилась недолго — с размаха Логвин ударил рыжего чуть повыше пояса. Тот схватился за живот и, скорчившись, упал на колени.
На него шел заводила с ножом в руке. Не дойдя шага, приготовился к нападению, но от удара по переносице отлетел назад и, уткнувшись в столб, стал медленно оседать на землю. Нож блеснул лезвием, сделал пируэт в воздухе и упал в сторону.
Долговязый отпустил Варю и бросился наутек.
— Ну вот и все, — сказал Логвин.
— Коля, у тебя кровь! — заговорила наконец Варя и потянулась за платком.
— Черт! Только фонаря не доставало…
— Дай вытру.
— Ладно, я сам… — И, поплевав на платок, стал тереть им по виску. — Да что с тобой?
— Сердце колотится, — слабо усмехнулась она.
— Ну, успокойся.
— Я ничего, а вот ты…
— Видишь — все в порядке.
— Идем скорее отсюда, — сказала она, взглянув в сторону.
Тяжело дыша и покачиваясь, рыжий пытался подняться на ноги, второй все еще сидел под столбом и обалдело смотрел в пространство.
— Прощайте, друзья, — обернулся к ним Логвин.
Темнело. Как и прежде, Логвин сидел за столом. Нетронутым оставалось съестное — огурцы, хлеб, молоко…
— Дома или нет? — послышалось снаружи.
Он поднял голову.
В окне стояла старуха с тарелкой клубники.
— Смотрю, окна настежь, света нет. Добрый вечер, Матвеевич. Чего ж ты не ешь, не пьешь?
— Задумался, Полина Антоновна.
— А я тебе — ананаски… — И протянула в окно тарелку. — Наши из сада привезли. Чищеная, чищеная уже. Молоко, вижу, есть. А сахар имеется? Сейчас сбегаю…
— Не нужно, Антоновна, все имеется. Телеграммы не было?
— Стала бы я прятать! Ты не переживай — даст он, даст телеграмму. И сам в срок приедет, Витенька твой. Что за именины без него.
— Третий день нет ответа.
— Знаешь, как у них? Дело военное, то учения, то другое что. Приедет, верь моему слову. Меня чтоб позвал, пригласил, это — да.
Она взглянула на стену, усмехнулась.
— Какая ни есть, а заместо Вари там буду. Ну, спи, отдыхай. И поесть не забудь.
Логвин снова уселся за стол. Взялся было за хлеб, но отложил в сторону…
Сад был молодой своим майским цветом — белым ковром черемухи, уже осыпающейся на землю и на тот же врытый в землю стол под яблоней, кустами сирени вдоль забора, такой же белой пеленой на деревьях. И дом казался моложе, новее, нетронутым годами.
Вечерело, и под мандолину с балалайкой сюда доносились поющие голоса. Это ребята-подростки, усевшись за соседней калиткой, выводили повсеместно ходкие в те годы «Кирпичики»:
