Из репродуктора, на одном из столбов, доносились последние известия — Чкалов сделал посадку на острове Удд, бои шли уже под Мадридом. Слушали радио каменщики, плотники, козоносы, подсобницы. Расписывались против своих сумм, отходя, пересчитывали полученные пятерки, трешки, десятки.
Когда под навесом поредело, кто-то бросил:
— А практикантам особое приглашение?
Двое парнишек лет по шестнадцати, с чуть пробивающимся пушком на щеках, один белесый, второй — чернявый, вопросительно взглянули на Логвина.
Подталкивая обоих, он двинулся вслед за ними к столу.
Кассир поднял голову:
— Твои, Николай Матвеевич?
— Этот, — сказал Логвин, положив руку на плечо Степана. — А это — дружок, — кивнул он на второго.
Кассир надел пенсне, порылся в ведомости.
— Логвин Степан… так-с. Распишитесь, молодой человек.
Степан наклонился над столом.
— Засекин Гриша… Григорий, — подтолкнул второго Логвин.
— И вы, пожалуйста, — сказал кассир, протягивая ведомость.
Зажав деньги, ребята смущенно топтались на месте.
— Что ж, поздравляю с первой получкой, юноши, — улыбнулся кассир. — Лиха беда начало…
Краснея и оглядываясь друг на друга, они по очереди ухватились за протянутую руку.
— На каком курсе, позвольте спросить? — продолжал кассир.
— Чего ж молчите — языки отняло? — не выдержал паузы стоящий рядом козонос.
— А ты, Максим, хлопцев не смущай, — вмешался десятник.
— И то верно! Чего встряешь? Погоди — скажут… — заговорили вокруг.
— На второй курс перешли, Василий Ильич, — ответил Логвин.
— Года за два, гляди, в начальство выйдут, — послышался чей-то голос.
— И выйдут! Не то, что ты, лопух немазаный, — оборвал его другой.
— Я же не со зла, по-доброму.
— Сейчас у меня, на кладке, — говорил кассиру Логвин. — А потом хочу к Ивану Касьяновичу, — кивнул он на стоящего здесь же старика, — по плотничьей части.
— Правильно, Матвеич, — заметил кто-то. — Чтоб знали, стервецы, почем рабочий хлеб.
— Будто не знают, — сказал старик.
Кассир пробежал ведомость.
— Кажется, все.
…Они вышли за ворота стройки. Напротив, в центре небольшого сквера, возвышался на постаменте памятник Шевченку.
Степан протянул Логвину полученные деньги.
— Не мне, Степа, — сказал Логвин, — матери отдашь… А ты, Григорий, — обернулся он к Засекину, — приходи за обещанным. Сразу приходи. Мы только в универмаг и домой.
— Буду, дядя Коля! — встрепенулся Засекин.
Голуби садились на будку. Логвин спускался с лестницы с парой турманов в руках. Протянул их дожидавшемуся внизу Засекину…
— Держи, Гриша.
— Аж неловко, дядя Коля. Ей-богу…
— Бери, говорю. Давно по ним сохнешь.
К дому шла мать.
— Добрый вечер, Татьяна Осиповна, — сказал Засекин.
— Добрый, добрый. Чего миндальничаешь? Дареному коню в зубы не смотрят. — И на ходу добавила: — Меньше мороки будет.
— Эх, мама… — усмехнулся Логвин.
В саду Варя накрывала на стол. Шурша бумагой, Степан разворачивал здесь же покупку — новенький патефон, устраивал его на табуретке. Павел вынес из дому пластинки.
— Ну что? — склонился он возле Степана.
— Порядок!
— Дай я, — сказал Павел и стал вертеть ручку. Влево, потом — вправо.
— Не так, чудило…
— Николай! Где же вы? — позвала мать.
Из-за дома вышли Логвин и Григорий с турманами. Не сводя с них глаз, Григорий гладил спины, как заправский голубятник брал клювы в рот, гладил снова.
— Садитесь, — сказала мать.
Григорий подался к калитке.
— А ты что? — спросил Логвин.
— Домой, дядя Коля.
— Никуда тебя не пустим, — сказала Варя.
— Ну, Гришка! — закричали разом Степан и Павел.
Логвин взял его за плечи:
— Слыхал? Ты ведь тоже, можно сказать, виновник торжества, не он один.
Григорий сунул голубей за пазуху. Женщины засмеялись.
— Я их на будку пущу, — сказал Степан. — Потом заберешь.
Логвин церемонно протянул Варе руку:
— Милости прошу, Варвара Семеновна.
Варя поджала губы:
— Покорнейше благодарю, Николай Матвеевич.
И вслед за остальными они двинулись к столу.
Появилась бутылка вина, стопки с золотистыми ободками.
— За будущих техников! — поднялся Логвин. — За начальство наше, как сегодня сказали! Верно, ребята?
Степан на миг оторвался от стола, поставил пластинку и опустил иглу.
понеслось из патефона.
Подпрыгивая на скамейке, Павлик стал насвистывать в такт песне.
— Т-сс! — шикнула на него Татьяна Осиповна. — Ты за столом или где?
— А что, бабушка?
— Глядите, пожалуйста! — возмущалась она. — Спроси у отца, как дед его уму-разуму учил. Слово скажет за столом — ложкой по лбу. А ты свистеть!
— Это была другая эпоха, — заметил Павел.
— Чего, чего?
Варя сдерживала улыбку.
— А она смеется, вместо того, чтоб… — не унималась бабка.
— И все ты ворчишь, бабушка, — сказал Павлик, чувствуя незримую поддержку родных. — Все тебе не так.
лилась песня.
— Какая же эпоха, Павлуша? — спросила Варя.
— Домострой.
— Ого! — сказал Логвин.
— А разве не так? Пережиток феодализма… — развивал Павел.
