Логвин кивнул, сунул палку под руку, висящую на повязке, приподнял здоровой рукой кепку, а затем долго провожал их глазами и, когда все скрылись из виду, тронулся дальше.
За посадкой раскинулось поле, а потом — снова лес.
Наконец он вышел к реке, на покатые, тут и там поросшие лозами пески. Было тихо, безлюдно. Перед ним открылась широкая водная гладь и круто поднимающиеся берега на той стороне.
Солнце бросало последние лучи на потускневшие купола церквей, легкая волна набегала на торчавшие из воды быки взорванного моста.
Он бросил палку, скинул с плеча изрядно отощавший мешок, тяжело опустился на землю и долго не сводил глаз с этой с детства полюбившейся реки, уходящих в гору берегов.
В то утро Варя с Любой перетряхивали домашнее добро. На столе лежали ворохом: медный таз для варенья, несколько тарелок, застиранных простыней, ситцевый сарафан, еще что-то из платья. Странное, на первый взгляд, разнообразие непохожих друг на друга предметов.
Логвин шел по безлюдному еще городу. Вот парк, куда Варя приходила с Павликом, где они впервые повстречались со Степаном. Логвин взглянул на здание по ту сторону улицы, где он укладывал кирпич, возводил стены. Перед ним лежали груды обломков.
…Стоя у памятника Шевченку, он смотрел на другое здание… На то, что осталось от него. Здесь Степан и Гриша Засекин получали свою первую зарплату. Снова — искореженные взрывом груды кирпича, висящие на арматуре куски кладки.
…А вот то, что осталось от дома возле собора. Много лет назад, сентябрьским вечером, он оставался здесь с Варей, а потом провожал ее домой… Собор стоял, как и прежде, со своими куполами, а вместо дома чернела коробка без окон.
Люда сняла с комода патефон, вопросительно посмотрела на Варю. Та чуть помедлила, а затем кивнула:
— Что ж, пусть!
И рядом с патефоном положила пластинки.
Они сели у стола, прикидывая каждая в уме: много ли, мало?
— Хватит, Варвара Семеновна? — спросила Люда.
Варя отрицательно покачала головой.
Логвин остановился там, где прежде была калитка, оглядел торчащие из земли столбы ограды, картофельное поле во дворе и в саду и, осторожно ступая меж грядок, двинулся к дому.
Окна были предусмотрительно закрыты. Как всегда, если в доме была Люда. Он тихо подошел к окну и стал вглядываться в комнату.
Логвин увидел Варю, осунувшуюся, исхудавшую за этот год. Она что-то говорила Люде, та отвечала ей, но слов не было слышно; все это казалось сном или безмолвно вертящейся лентой немого кино.
Он стоял неподвижно, боясь пошевелиться, выдать себя словом, дыханием.
Люда принесла вышитый купон. Он всегда надевал его по праздникам. Варя замахала руками, выхватила купон и скрылась с ним в соседней комнате. Когда она вернулась, Люда протянула ей утюг, обычный очаковских времен утюг, подогреваемый раскаленными углями, когда-то она гладила им белье в саду. Варя кивнула, положила утюг на стол.
Случайно Люда обернулась к окну, на секунду замерла, а затем закричала громко, истошно. За окном стоял незнакомый, заросший человек, в лохмотьях.
Варя бросилась к окну, распахнула створки и, не проронив ни слова, рухнула навзничь.
Варя прижалась к висящей на перевязи руке мужа, потом припала к ней и принялась целовать.
— Что ты, Варенька! Ну, что ты… — говорил Логвин.
— Ничего, ничего я только… — и залилась слезами.
— Варвара Семеновна! — бросилась к ней Люда.
— Боже, где мы вас не искали! На Керосинной, на Сырце…
Логвин гладил ее волосы:
— Ну, Варя…
— Я от радости, это пройдет, — улыбалась она сквозь слезы.
Лишь сейчас Логвин увидел комнату — «буржуйку», на лето сдвинутую к стене, заколоченный фанерой оконный просвет, еще одну раму с картоном вместо стекла. На миг задержался на столе.
— Как же вы здесь? — И, не решаясь спрашивать дальше, умолк.
— Павлик вернулся, — угадала Люда.
— Еще в ноябре, — сказала Варя, — эшелон их разбомбили под Бахмачем. Три месяца домой добирался, бедный.
— Цел? — спросил Логвин после паузы.
— Слава богу. Посмотрел бы ты на него тогда!
— А Степан?
Варя взглянула на Люду. Снова наступило молчание.
— Где же он? — спросил Логвин.
— Степа?
— Павел.
— На хлебозаводе экспедитором устроился, — сказала Варя.
— Значит, там сейчас?
— Наверное. Только не с нами он живет.
— А где же? — удивился Логвин.
— На Пушкинской.
— Ничего не понимаю.
— Сколько квартир теперь пустует, — подсела к ним Люда. — Не поверите, Николай Матвеевич. Полгорода…
— Зачем же… Разве дома негде?
— Говорила я ему, — сказала Варя.
— Правда, Николай Матвеевич, слушать не хотел, — подтвердила Люда.
Логвин пожал плечами. Еще раз взглянул на стол.
— Что это за выставка у вас?
— На базар я собираюсь, Коля.
— На базар?..
— Да, на базар…
Он подошел к столу, щелкнул по медному тазу, повертел будильник.
— Нужно, Коля. В доме ни крошки.
— Что ж, если нужно… Только вот что, — сказал он решительно, — тебя я не пущу. Так и знай, близко не пущу.
— А больше некому, — улыбнулась она. — Люде нельзя.
— Знаю, что нельзя. Насмотрелся по пути… Сам и пойду, Варюша. В жизни не торговал, да чего не бывает!
— Ты шутишь, куда тебе…
— Правда, Николай Матвеевич, куда же вам! — воскликнула Люда.
Логвин похлопал ее по плечу:
