— Решено, Людок. — Потом повернулся к жене: — И не спорь, пожалуйста.
— А вот не пущу! Стану и не пущу! Почему ты смеешься, Коля?
— Еще подеремся, чего доброго, встречи ради…
Правду говоря, мудрено было с рукой на перевязи, с перебитой ногой, после не одного десятка верст, пройденных пешим ходом, прикатить эту тачку на другой конец города. Палку, ясное дело, пришлось оставить дома. Одно из двух: либо опирайся на нее, либо толкай вперед, волочи за собой (было и то, и другое) перекладину тачки.
Без палки нога не ныла, а пекла, пекла нещадно. А тут еще тачка — не очень уж тяжелая, но каждый раз переворачивающаяся на своем колесе то влево, то вправо. Другой разговор — не будь на перевязи левая рука.
И все же с грехом пополам он приковылял к цели и сразу очутился в самой гуще. Здесь продавали, покупали, приценивались, а чаще всего выменивали. Въехав за ворота и пробираясь среди этого человеческого муравейника, он видел, как за скатерть красного бархата насыпали старушке целый стакан соли. Чуть дальше обсуждалась картина в золотой раме — дубы над ручьем и луч солнца, отражающийся в воде.
— Уверяю вас — настоящий Шишкин, — говорила невысокая женщина в очках.
Меценат стоял на своем:
— Кило, мадам.
— Да посмотрите же, вот — подпись…
— Ладно, сто грамм прирежу.
И тут же к килограмму сала прирезывалось еще сто граммов.
Логвин шел дальше, подталкивая тачку.
— Сигареты «Леванте», «Гуния»! Сигареты «Леванте», «Гуния»! — выкрикивали мальчишки.
Мрачного вида гражданин выводил мозоли. Глядя в неведомую даль, он сообщал остальным:
— Я здесь работаю не первый день и торгую по рекомендации. Где бы ни был ваш мозоль — на пальце, на пятке, на ладони…
Немцы попадались редко, зато тут и там мелькали черные мундиры полицаев.
Наконец Логвин приметил свободное место и определился между профессорского вида стариком, сидящим над разложенными по подстилке книгами — брокгаузовские Шекспир и Пушкин, тома словаря «Гранат», академские Козьма Прутков, «Декамерон», и веселым, разбитным человеком, торгующим иконами. Тот сразу же пригласил его в компанию:
— Прошу, прошу до нашего шалашу.
Логвин развязал шнур, достал подстилку и принялся раскладывать на ней свой товар — утюг, медный таз, патефон с пластинками и прочее, обреченное на сбыт.
Неумолкаемый галдеж перекрывал баритон расположившегося здесь же химика. Он предлагал желающим средство от пятен:
— Вас пригласили в приличный дом, неосторожным движением руки вы опрокидываете тарелку с супом на платье вашей великолепной соседки. Дома ее ждет разъяренный муж, сплетни соседей, семейная драма, бытовой скандал… Но всего этого можно избежать, приобретя китайский корень «люци-люци». Вы трете раз, вы трете два — и жирного пятна как не бывало…
Усевшись на привезенной из дому скамеечке, вытянув наконец онемевшую ногу, Логвин стал дожидаться покупателей. Невдалеке, где народа было пожиже, он видел, как четверо в черных мундирах отнимали у какой-то женщины тугой зеленый сверток. Она отчаянно упиралась, прижимая сверток к себе. Тогда один из четверых, подобравшись сзади, вырвал его из рук женщины и, как мяч, перебросил другому. Некоторые всматривались в ту сторону, остальные — к таким делам привычные — и голов не повернули.
Между тем к Логвину подошел покупатель, совсем молодой парень, лет двадцати — не более.
— Продаешь, пан? — по-деловому кивнул он на товар, разложенный по подстилке.
— Это я то?
— Ну а кто же еще! Хочешь, все оптом возьму, гамузом? — И, не дожидаясь ответа, стал на колени, начал вертеть ручку патефона.
— Пружина липовая, — заметил он скептически. — Дай-ка снимем пробу.
Логвин протянул ему пластинку.
Покупатель сдул с нее пыль, поставил на диск и повернул мембрану. Под иглой зашипело, а затем понеслось:
Все замерло. На этот раз головы повернули все. Над базарной площадью в полный голос звучала «Тачанка»:
— Сюда идут! — послышалось вокруг.
И действительно, сюда шли те четверо полицаев. Передний нес зеленый сверток.
— Пластинку, пластинку убери… — зашептали вокруг.
Покупатель растерянно забегал глазами, обернулся к полицаям, мигом сорвался с места и был таков.
Четверка приближалась, не замедляя шага.
Логвин окаменел — перед ним был Павел.
Павел остановился как вкопанный, он узнал отца.
В тишине слышалось только:
Они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Руки Павла опустились, зеленый трофей, оказавшийся верблюжьей шерсти одеялом, свисал книзу. Настороженно выжидали остальные полицаи.
Но вот Логвин поднялся. В мертвой тишине, под взглядами десятков людей, они стояли лицом к лицу еще несколько мгновений. Не выдержав, Павел сделал знак остальным и, не оборачиваясь, пошел прочь. За ним — все трое.
