— Я у вікно глянула, а Клавка самогону несе аж літру, — продолжала Люба.
Логвин поднялся из-за стола. Грузно опираясь на палку, сделал несколько шагов. Левая рука держалась на повязке.
Старуха покачала головой:
— Побули б ще, Колю.
— Дойду, Ольга Васильевна. Если бы не вы… Вы мне как мать родная…
Вернулся старик с пиджаком в руке.
— Візьміть.
Логвин сделал движение.
— Беріть, кажу. Дорога довга, а ночі, знаєте…
Тем временем старуха укладывала в мешок сало, буханку хлеба и еще что-то съестное.
— В Яготині Міщенка Якова спитаєте, — сказал старик. — Хата біля річки, під шифером. В нього і заночуєте, а від нас поклон.
— Сядьмо, — сказала старуха.
Несколько секунд длилось молчание.
— Спасибо вам, Иван Демидович, — поднялся Логвин, — вам, Ольга Васильевна, тебе, Люба. Расти большая.
Он обнялся со стариком, девочкой, старухой.
— Ходіть здорові, — сказала старуха, прижала его к груди и перекрестила.
Безлюдная улица села погружалась в сумерки.
— Я вас до левади проведу, — сказал старик. — А там на посадку йдіть.
Старуха подала ему мешок с едой:
— Що не так — повертайтесь.
…И стоя с Любой у перелаза, долго смотрела им вслед.
Тяжело припадая на палку, волоча ногу, с рукой на повязке лесом шел Логвин. Остановился, чтобы отдышаться, и, собравшись с силами, снова тронулся в путь.
Над перезвоном сосен, разноголосым хором пернатых высоко стояло солнце. Казалось, не было войны, откатившейся отсюда на восток. И все же он шел лесом, стороной от тянувшейся невдалеке проселочной дороги.
Силы таяли. Он опустился на землю и, закинув раненную ногу на палку, долго сидел так среди опавшей хвои, наблюдая диковинный мир обосновавшегося рядом муравейника. Здесь что-то несли, строили, делали дело, по-своему важное и нужные. Потом он встал…
На пути раскинулась поляна. Все так же волоча ногу, он пересек ее и углубился в лес.
Вдруг с дороги послышался грохот машин, потянуло бензином. В кузовах грузовиков с песней ехали солдаты. Он приник к земле и дожидался, глядя в небо, чтобы утихли звуки чужой, непонятной речи.
Когда утихло, он поднялся, отряхнул здоровой рукой хвою, прилипшую к сорочке, осмотрелся вокруг и пошел дальше.
Тогда она еще ничего не знала. Пригибаясь над саперной лопатой, подкапывая всходы картофеля, насаженного от дома до улицы, она приветливо улыбалась сыну. Там, где год назад стояла ограда, теперь торчали столбы, пока что не пущенные в «буржуйку».
— Мама, давай я… — сказал Павел.
— Сиди, сиди. Ты гость. Уже немного осталось. — И снова подкапывала грядки.
— Вот и все на сегодня, — отложила она лопату и, держась за сердце, опустилась на скамью.
— Принеси воды.
Павел бросился к дому и тотчас же вернулся с кружкой.
— Уже хорошо, — сказала Варя, сделав несколько глотков. — Ты не думай, что я все сама. Это мы с Людой вместе, — взглянула она на огород. — И больше ночью, ночи лунные, видно, как днем. Зато зимой, даст бог, сыты будем.
Павел терпеливо слушал, дожидаясь, когда можно будет вернуться к начатому раньше разговору.
— Ты мне не ответила. Хочешь, я сейчас им головы сверну, и делу конец?
Прогрохотал, а затем утих состав товарняка. Варя проводила его взглядом.
— Слышишь, мама? У них шутки плохи, приказ есть приказ.
— Ох, слышу, слышу, Павлик. Но я себе слово дала.
— Какое там слово! За одного — расстрел на месте. А у тебя…
— Чему быть, того не миновать.
— Ну, знаешь…
— Боюсь, летать уже не смогут. Скоро год в погребе, в потемках. Да полно о них! Расскажи лучше о себе. Зачем ты это? — кивнула она на буханку хлеба, лежащую на столе.
— Бери, не спрашивай, — сказал Павел. — По закону положенный паек, не то, что ваш эрзац-солома.
— Вижу. Совсем как до войны. Только…
— Говорю тебе, заработано честно, краснеть не приходится. А жить мне лучше там. И тебе покойнее.
— Где уж покойнее, Павлуша! Неделями не приходишь. Дай посмотрю на тебя, милый мой. Здоров ли ты?
— Я же сказал, мама. Все в порядке.
— Костюм какой! Часы… Откуда это?
Павел поправил ловко сидящий на нем светло-серый костюм.
— Знаешь… друг один устроил.
Мимо пронесся новый состав.
— Опять повезли, — вздохнула Варя, глядя в ту сторону.
Он ухватился за это:
— Всюду облавы — на улицах, на базарах, даже в кино, — говорил он. — Люде скажи, пусть носа не кажет.
— А она со двора — ни шагу. Все больше на чердаке или в погребе. Только на ночь в дом идет. Пойдем, позову ее.
Павел взглянул на часы.
— Тороплюсь, мама. На смену пора.
Логвин вышел из села. Позади белели хаты, под соломой, под шифером, кое-где под железом. Одна стояла на самом берегу реки. Наверное, это и был Яготин, и река Супой, залившая в этом году окрестные луга. Или другое село, другая река. Мало ли их встречалось на пути!
За хатами началась сосновая посадка. Он свернул вглубь и, все волоча ногу, с рукой на повязке, двигался так среди молодняка, подальше от петлявшей здесь же грунтовой дороги.
Навстречу шло стадо. Два пастушка гнали его в село. В вечерней прохладе повеяло коровьим теплом.
— Здрастуйте, дядьку, — сказал пастушок.
