Первая книга режиссёра и сценариста Марины Медецкой по реальной истории её семьи.Чудеса случаются, мечты сбываются, сказки оживают… И это всё без сверхъестественного вмешательства! Надо только верить, надеяться и смотреть в завтрашний день с оптимизмом. Эта книга о воссоединении одной семьи через сотню лет, тысячи километров и миллион несбывшихся надежд.
Я научилась читать. И сразу же радиола «Ригонда»[1] стала не просто машинкой для эфирного хрипа, а волшебным стеклом с названиями знакомых и незнакомых городов. Вот мой Донецк, вот какая-то красавица Варшава – туда (как рассказывал дедушка со стороны папы) уехала его старшая сестра с польским мужем от каких-то страшных давних событий. А вот читаю – и дедушкина детская Винница… Днепропетровск со сказочной аркой с гнёздами ласточек, которые обязательно заберут меня, Дюймовочку, в сказочную страну. Там же, вот прямо на этой же строчке «Ригонды», был и дом маленькой весёлой бабушки Фани с громогласным дедом Колей, которые щебетали друг с другом на идиш, а я, советская девочка, боялась, что мои любимые хохотуны со сказочными морщинками окажутся почему-то французскими шпионами. Каретой из французской сказки мне казалась и повозка Екатерины II в днепропетровском музее. Ведь я уже была большой девочкой и знала, что сказку «Золушка» написал француз Шарль Перро. «Золушка» была моей первой книгой, как говорила баба Роза, «не для чтения, а для знакомства с мещанским роскошеством». Это роскошество было прекрасным дворцом-раскладушкой, который вырастал прямо на центральной странице книжки вместе с золотыми колоннами, лестницами, помпадурскими шторами, сияющими люстрами. Именно этот дворец, Золушка в бальном, принц при параде, хрустальные туфельки были моей детской Настоящей Францией, а не тыква за каретой и не мыши, превращённые в пажей. Но самым главным в сказке для меня тогдашней была атмосфера тайны, ведь за наклеенным звёздным дождём пряталась фея, а из-за раскладного дворцового ковра я могла выдвинуть подглядывающую за Золушкой злую сестру (позже, когда я читала «Гамлета», для меня Полоний был похож на ту самую сестрицу из книжки-раскладушки). Первыми написанными мною словами были «пур этер бэль эльфо суфри» («pour ^etre belle il fout souffrir»). Баба Роза так всегда говорила, когда заплетала мне косы. В переводе с французского – «если хочешь быть красивой – терпи». И эта замечательная абракадабра, записанная русскими буквами, стала полноправной частью французской тайны вместе с рассказами о парижском детстве моей самой тёплой бабушки Нюси с бесконечной вереницей её имен (хотя охотнее всего она рассказывала, как звалась недолго Индустриализацией, потому что так было нужно). Эти истории были моими новыми сказками, частью далёкого неведомого мира наряду с твёрдыми потёртыми фотографиями семьи из парижских ателье и названиями парижских улиц из «Трёх мушкетеров», которых я прочитала зачем-то лет в шесть.
Потом нашлась ещё одна Франция. Она ворвалась в мой мирок голосом Ива Монтана[2] из той же «Ригонды»; папиным беретом и плащом-болоньей, купленным из-под полы у знакомой продавщицы; красавцем Валери Жискар д’Эстеном[3] из телевизора; маминой яркой телевизионной молодостью; вездесущим «Фантомасом[4]»; молодым сногсшибательным принцем Делоном и, главное, мамой, похожей на Симону Синьоре[5] – красивую, независимую, праздничную, сегодняшнюю. А ещё были рядом пионеры и какие-то соратники Розы, заполняющие периодически квартиру моих бабушек; садик с коллективной потерянностью; папина коллекция значков – листы поролона с яркими глянцевыми очертаниями городов; папины же сожаления о том, что никто никуда не едет и нет новых зарубежных и что надо меня научить хорошо плавать, чтобы уплыть подальше… Всё это сливалось в одну причудливую кашу событий и чувств. Я не любила никакую кашу, поэтому всё время что-то спрашивала. Прозрачное спокойствие наступало, только когда меня отправляли к бабушкам выздоравливать от очередной простуды. И в эти длинные болезненные вечера я возвращалась в свой сказочный мир с другими границами или вовсе без них, но с отважным Гаврошем из старой книжки «Дети-герои» с цветными кальками, картинками, с новыми подробностями сбивчивых семейных историй, в которых как будто что-то скрывалось…
И во всём этом многовременном замесе чувствовался вкус тайны и привычного одиночества.
И вот я снова маленькая, стою у окна, жду маму с вечернего эфира, а за окном звёздный океан, который нужно переплыть в одиночку, ведь за ним – Франция.
Роза шла по Петровской, мимо дома Адировича, к кирпичному заводу. Было холодно и скользко.
– Мне теперь нужно быть осторожней: вся ответственность на мне – и за товарищей, и за него… Как трудно без Самсона! Где он? Почему не пишет? Значит, так надо! – отвечала она себе.
Эти внутренние разговоры стали нормой её новой жизни руководителя ячейки.
…
