Стоя у окон, молча наблюдали они, как на их улицу падает «гусеница» или на невозможной скорости залетает пара бесколесок, как оттуда с нехорошей поспешностью вываливаются вооруженные до зубов камрады и – словно точно уже знают, где пучер, – устремляются к какой-нибудь двери. Потом все кончалось, камрады либо выводили наружу вырывающихся людей, либо выносили трупы, либо, но это случалось нечасто, выбегали одни, так же целенаправленно загружались в свой транспорт – словом, в любом случае исчезали. И тогда доны облегченно вздыхали и возвращались к своим делам – «моих на этот раз не задели».
Потом на смену первой, «буйной», волне пучеров пришла вторая.
В отличие от своих предшественников, они «возвращались», не лелея никаких особенно воинственных планов. Как и большинство донов-стопарижан, они хотели просто жить, никого не тревожить и ни от кого по возможности не зависеть. Это была детская мечта Дона Уолхова – никого не тревожить, – мечта, которая жила в нем до тех пор, пока он не возненавидел моторолу и не познакомился с Джакомо Фальцетти. Это были люди, которым просто надоело спасать мир и которые поэтому обратились к более ранней, детской мечте, другой у них и не было. И еще они очень не хотели иметь хоть что-нибудь общее с Доном Уолховым.
Они не были ни буйными, ни воинственными. Они просто хотели жить хотя бы чуть-чуть пристойно. Они готовы были смириться со многим. Но не со всем.
И, по сути, террор Фальцетти был направлен именно против них.
Через три месяца после Инсталляции Эмерик Олга-Марина Блаумсгартен неожиданно для себя «вернулся». Что многим могло бы показаться невероятным. В самом деле хотя к тому времени «возвращения» в среде камрадов были не такой уж и редкостью, но Грозного Эми в подобной слабости следовало бы заподозрить последним.
Вот вам портрет Грозного Эми в бытность его камрадом. Роскошные усы, громадный с тонкими крыльями нос, пристальный, всегда недоверчивый, мрачный и угрожающий взгляд и, конечно, атлетическая фигура. Его взгляд приобретает некоторую чисто кобелиную томность, когда Эми, обнажась, смотрит на себя в зеркало – есть такой грешок у Эми, доволен Эми собой, любит он свое тело. И старательно за ним ухаживает, каждое утро начинает с полной диагностики и редкие мелкие недомогания неукоснительно лечит. Реакция у Эми выше всяких похвал, он любит подраться, имеет множество еще до Инсталляции приобретенных навыков – никогда не связывайтесь с Эми, не вступайте с ним ни в рукопашную, ни в вооруженную схватку тоже.
Эми уже вспомнил многое из того, что помнил Дон до того, как… ну, в общем, тут насчет кресла, и, что важно, подзабыл свое зомбическое состояние, в котором он разговаривал с моторолой, а потом собачился с Фальцетти. Он понимал, что чем-то отличается от других камрадов, но не понимал чем. Он думал, он круче.
Эми очень огорчался своей непервостью. Ему казалось ужасно несправедливым, что Дон, породив множество донов, остался все же первым и главным – здесь заключалась вопиющая несправедливость и даже незакономерность. Все должно было идти по-другому, а пошло не так. Эми, более сильный, более… понимающий… подходящий… с самого начала он был задвинут на последние роли, на общие основания – и такое положение следовало, конечно, немедленно исправлять.
Другие камрады пусть временами, но все же задавали себе вопрос, почему же они так сильно отличаются от того, чьей копией являются. Задавали – и из чувства самосохранения оставляли вопрос без ответа. Эми был не таков – его ни в малейшей степени не интересовали ни сам Дон, ни их с Доном несходство. Дон был в глазах Эми одаренным слабаком, который одаренность свою передал целому городу и тем самым лишил себя главного своего козыря. Никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был такой человек возвышаться над всеми – в этом заключалась высшая несправедливость мира, и за это Грозный Эми ненавидел мир. Сам-то он, конечно, не знал, за что его ненавидит, просто ненавидел – и все.
В день своего «возвращения» он в качестве командира дюжины отправлен был выжигать гнездо террористов в желтом фигурном доме на бульваре Дама Виней.
Террор уже входил тогда в жизнь стопарижан, становился если не обыденностью, то уже чем-то не вызывающим удивления. Люди очень быстро привыкают и к хорошему, и к ужасному. А ужасное – это просто ужасное, какой там террор. Это просто немножко страха, который к тому же и взбадривает.
