В конечном итоге моторола рассудил мудро: мозговой дефект, предположил он, в данном случае представляет собой лишь некие мозговые повреждения, не имеющие отношения к тем трансформациям, которым он подверг сознание Эми, и при Инсталляции другим людям передан не будет. Это значит, что каким бы ни был этот дефект, он есть не проблема моторолы, а проблема самого Грозного Эми. После Инсталляции Эми окажется не нужен, его можно будет при необходимости даже убить (чисто теоретически убить, разумеется), а значит, особенно беспокоиться насчет этого дефекта у моторолы никакой необходимости нет – пусть себе морщится. Мотороле только и оставалось, что благополучно доставить Эми к Дому Фальцетти и грамотно произвести Инсталляцию.
В тот самый миг, когда вьюнош посетил Грозного Эми, множеству камрадов (или, точнее, бывших камрадов) явился другой тридэ – тридэ Психа. Всех их без исключения этот тридэ до безумия напугал, некоторые даже не поняли, что он призрак, хотя на этот раз Фальцетти не злобствовал и не бесновался, а, наоборот, был спокоен и убедителен. Говорил он всем одно и то же: надо идти к Дому Фальцетти, что в Фонарном переулке, надо показать Дону и его кузенам, что Гвардия существует и по-прежнему непобедима, необходимо любой ценой прорваться в Дом, а дальше он скажет.
Многие были настолько перепуганы появлением мертвеца (им было неважно какого – настоящего или искусственного), что даже не поняли, о чем он им говорил; другие поняли, но перепугались еще сильнее, в большинстве своем это были «вернувшиеся» – те, что главной целью себе поставили забыть об ужасном прошлом и заслужить прощение окружающих. Самые, впрочем, отмороженные вняли – конечно, тоже из страха, но и с тайной надеждой наконец отвести душу – и потянулись к Фонарному.
Очень во всей этой истории с попыткой захвата Дома Фальцетти удивили хутцуны – они тоже стали стягиваться к Дому Фальцетти. Хутцуны – хищники, а не падальщики, их устраивает только свежее мясо, причем вовсе не человеческое, вопреки тому, что порой повествуют мифы. На самом деле они охотятся на мелких птиц и еще более мелких животных, которых в городе почти что и нет; не брезгуют, конечно, и остатками человеческой пищи, однако собираться в ожидании чьего-нибудь трупа, тем более человеческого, они никогда не будут. И тем не менее – вот. Собрались у Дома Фальцетти, захватили все немногочисленные высоты вокруг него и замерли в ожидании. Чего они ждали? Я не знаю.
Кублах не сразу понял, что Дом умер. Сначала он просто не обратил внимания на его молчание – молчит, и ладно, не до него было Кублаху, многое надо было обдумать, прежде чем сюда войдет Дон. Но потом один за другим стали пропадать тридэ. Уползла плохо сделанная оранжевая змея, гуськом свернули за угол музыканты в странных спецовках, рыжая женщина упорхнула, а потом и весь остальной призрачный народец разбрелся кто куда. Правда, вот кресельный тридэ не ушел, а испарился еще до того, как Кублах вызвал Дона, но он и раньше так уходил, это было привычно и не вызвало подозрений. Но потом началось сгущение тишины. Кублах почему-то испугался и позвал:
– Эй!
Ответа не последовало, и тогда он позвал громче:
– Дом! Ты где?
Тишину чуть-чуть потревожил не шум и даже не шепот, а тихое, на пределе слышимости, шевеление, и смолкло, и совсем уже страшно Кублаху стало.
Он еще раз позвал негромко, да замолчал – понял, что ответа не будет.
Глаза его заметались. Дом Фальцетти гнал его из себя. И тогда Кублах отчетливо произнес, сам не зная кому, следующие слова:
– Всё! Мне здесь больше нечего делать. Здесь никого нет, и никто здесь ничего и ни от кого охранять не будет.
Он решил вызвать Дона и сообщить ему о случившемся, но сразу же забыл и стал искать выход. Немного поплутав, вышел в сад. Это был, собственно, не сад, а набор правильно расставленных деревьев непонятной очень типовой породы и совершенно одинаковых кустов, разделенных тропинками. Зрелище скучное, как государственный туалет. Ворота были распахнуты.
– Любому желающему! – сказал Кублах.
Он прошел к воротам, выглянул, потом вернулся, стал осматриваться, затем чуть ли не бегом пошел к дому. Войдя спешно, он открыл первую попавшуюся дверь, то была комната Джосики. Совершенно пустая. Естественно! Одни квадратики на полу. Перед одним из них он опустился на колени, попытался отскрести с пола, потом хлопнул себя по лбу, усмехнулся смущенно:
– Вот идиот!
Встал с колен, протянул ладонь к тому квадратику, и из него послушно выросло кресло. Кресло это он взял на руки – тяжелое оказалось – и, кряхтя, поволок к выходу.
Когда на пятачок Фонарного переулка, как раз туда, где когда-то приготовлен был для Кублаха погребальный костер, торжественно опустилась элитная бесколеска типа «хуманум» с Грозным Эми, он уже сидел в кресле с неприступным и очень упрямым видом, загораживая вход в дом.
