Через минуту, когда капитан с князем вернулись в каюту, напильник был уже упрятан в матросской робе Никиты. Аксель Грюневальде невидящим взором уставился на певчих и махнул рукой: теперь плясовую!
— У Параньки, у белянки бело тело, тело бело! — Матрос Иван Савельев лихо пошел вприсядку.
— Виват капитану Акселю Грюневальде! — Князь Яков самолично налил капитану полную чару рома.
— Виват капитану!— дружно гаркнули собравшиеся на баке вокруг бочки с ямайским ромом матросы. Аксель Грюневальде поднялся, самоохотно выпил и рухнул на постель. Вызванный князем боцман бережно прикрыл капитана одеялом.
Тем временем певчие юркнули в трюм. В суете вокруг капитана, к тому же зазываемый своими сотоварищами с бака, боцман даже не успел распорядиться заковать Никиту и его товарищей в оковы. А к вечеру распоряжаться на палубе было уже некому. Вся команда, за исключением молоденького лейтенанта Оксеншерны и нескольких вахтенных матросов, была мертвецки пьяна. Все, что мог сделать Густав Оксеншерна, так это поднять паруса и поймать легкий вест-норд.
— Ну, я покажу этой пьяной немецкой свинье! — сердился лейтенантик, поневоле выстаивающий вторую вахту подряд.— Мало того что сам напился, так споил боцмана и, почитай, всю команду. Сразу же в порту доложу обо всем начальству и отпишу дядюшке-адмиралу.
Если бы лейтенантик не был бы в таком гневе и столь старательно не маневрировал бы в ночном море, стремясь поймать ветер в паруса, а заглянул бы в трюм, он увидел бы, как с помощью напильника один русский пленный за другим освобождается от оков. Забыл лейтенантик и о том, что пьяный боцман не устроил обычной предвечерней поверки каторжных.
Поздним вечером дверь из каюты князя Якова тихонько отворилась и могучая рука Долгорукого легко перенесла часового солдата, задремавшего у порога, в каюту. Здесь князь Яков и полковник Козодавлев сунули шведу кляп в горло и связали по рукам и ногам. Вслед за тем они незаметно проскользнули в каюту капитана. Акселю Грюневальде никакой кляп был не потребен —он спал поистине мертвецким сном. Князь Яков и Козодавлев сняли со стены пистолеты капитана и зарядили их. В этот миг обычная вечерняя молитва в трюме дошла до слов: «Дерзайте убо, дерзайте, люди божии!» По этому сигналу Никита и казак Осип дружно дернули за ноги двух караульных солдат, стоявших у открытых люков, и в руках у пленных оказались два мушкетона. Остальные вооружились веслами.
Густав Оксеншерна обернулся на неясный шум и едва успел крикнуть: «Измена!» — как князь Яков разрядил в него пистолет и взбежал на капитанский мостик. Рулевого застрелил Козодавлев. Так капитанский мостик оказался в руках нападавших. Однако стоявшие на носу вахтенные успели расхватать мушкеты и дать залп. Козодавлев упал, а князя спас высокий руль, куда угодили две пули. Увидев, что Долгорукий один, вахтенные матросы бросились к мостику. Однако князь Яков, выхватив шпагу из рук Оксеншерны и успев вытащить второй пистолет, дал им твердый отпор. Первого матроса он сразил на лесенке из пистолета, от остальных отчаянно отмахивался шпагой. В эту минуту из трюма выскочили Никита и Осип и выстрелили в вахтенных. Один из матросов упал, трое других обернулись на палубу и ахнули: из палубных люков выскакивали десятки раскованных гребцов с веслами в руках. Иные из них были вооружены теми самыми цепями, которыми были закованы. Матросы выстрелили было из мушкетов, но пули не могли уже остановить людей, вдохнувших вольного ветра. Один из вахтенных упал от шпаги князя Якова, двое других были оглушены веслами и обезоружены.
Шум и выстрелы разбудили наконец в кубрике на корме боцмана и пьяную команду. Выскочивший первым, боцман сразу оценил положение, с двумя матросами бросился к кормовой пушке и начал заворачивать ее на палубу. Остальная команда, расхватав мушкеты, открыла беглый огонь по безоружным гребцам. Несколько человек упало, остальные попятились, укрываясь на носу за капитанским мостиком.
Момент наступал решительный. Выручил здесь восставших простой гренадер, бывший деревенский кузнец Степан Иванов. Размахивая каторжной цепью, Степан обернулся к оробевшим было товарищам, крикнул:
— Аль, молодцы, воля вам не мила! За мной, люди русские!— и бросился навстречу шведскому залпу. Пули его счастливо миновали. Степан, орудуя сдвоенной цепью, как кузнечным молотом, первым взбежал на корму. А следом за ним полсотни вооруженных веслами и цепями каторжных пошли на абордаж высокой кормы. Боцман так и не успел развернуть пушку — упал, оглушенный каторжной цепью. Никита и Осип, успев перезарядить мушкеты, сняли двух солдат-караульщиков, целившихся в князя Якова. Скоро могучая фигура Долгорукого тоже появилась на корме. Началась рукопашная. Каторжные дорвались до горла своих угнетателей, и морскую купель приняли ненавистные надсмотрщики и караульные солдаты, выброшенные за борт. С десяток уцелевших матросов заперлись в кубрике.
— Не трогать их! Теперь они наши пленники!— распорядился Долгорукий.
