В результате сего указа галера «Звезда» была направлена в крепость Або, что в Финляндии, и приняла там живой груз: несколько русских офицеров во главе с генерал-кригскомиссаром князем Яковом Федоровичем Долгоруким, которых велено было из Або перевезти в город Уму, поближе к Полярному кругу и подалее от русских рубежей.
Князь Яков Федорович Долгорукий, мужчина высокого роста и могучего телосложения, сразу внушал невольное почтение и своей фигурой и огромными, какими-то даже не русскими, а старопольскими усами, свисающими вниз и завитыми на кончиках в колечки. Было непонятно, как такой могучий человек, ударом кулака способный свалить быка, сдался в плен под первой Нарвой. Аксель Грюневальде решил при случае обязательно спросить о том князя. Пока же Долгорукого и бывших с ним двух пленных русских полковников Аксель Грюневальде разместил, вопреки всем королевским указам, не в тесном и душном трюме, а в каюте для гостей на корме, и галера «Звезда», выйдя из гавани Або, взяла курс на Уму. Вскоре корабль настиг полный штиль, паруса беспомощно повисли, и галера пошла на веслах. Чтобы подбодрить гребцов и увеселить свою душу, капитан приказал грянуть песню. Вел песню новенький русский пленный, доставленный на галеру при странных для капитана обстоятельствах, прямиком из Саксонии в Штральзунд, где тогда стояла «Звезда». Сопровождавшие узника королевские драбанты на все расспросы капитана только многозначительно качали головами. Потом один из них шепнул капитану, что этот пленный, Никита, — русский шпион, надерзивший в замке Штольней самому королю, и сослан он на галеры навечно, поскольку никакому размену пленных не подлежит.
Капитана такой ответ не вполне удовлетворил. Он знал, что шпионов обычно расстреливают или вешают, и потом, какой шпион открыто надерзит королю? Но как бы там ни было, капитан Грюневальде новичком остался весьма доволен. Во-первых, природа наделила его немалой силой, и капитан определял его первым загребным, а во-вторых (и это было, пожалуй главное для капитана),—сам господь бог, должно быть, наградил русского молодца высоким и красивым голосом. Да и песен он знал немало, к тому же мог свободно Переводить капитану слова русских песен на немецкий язык (сам капитан хотя и имел шведское имя, но носил немецкую фамилию и родом был из германского портового города Висмара, захваченного шведами еще в Тридцатилетнюю воину). Гребцы запели длинный и поучительный сказ о горе-злосчастье:
И как от батюшки было от умного
И от матушки да от разумныя
Зародилось чадушко безумное.
Безумное чадо, неразумное...-
стройно и высоко вел песню Никита, с тоской вспоминавший в тот миг тихий Новгород и приветливый дедушкин дом. Подумать токмо, что колокольный благовест над Новгородом он променял по доброй воле сперва на солдатскую службу, а затем на вечную шведскую каторгу! Первые дни после военно-полевого суда в Штральзунде Никита ног под собой не чуял от радости, что шведский суд приговорил его не к расстрелу или виселице, а лишь на вечную каторгу. Но уже в первые дни пребывания на галере, когда руки покрылись волдырями, он понял, как страшно звучит этот приговор — «вечная каторга». Правда, товарищи чем могли помогали Никите, сидевший рядом с ним на банке чигиринский казак Осип дал ему смальца, и раны на руках загнили, помор Тимофей обучил его тонкому искусству гребли, дабы уметь соизмерять свои силы. Но в свободную минуту обжигало. «Вечная каторга!» Его товарищи могли еще рассчитывать, что их отпустят на родину по окончании воины. У него же слово «вечная» отнимало последнюю надежду. Оставалось положиться на побег, но Как побежишь, коль ноги скованы железной цепью и даже в гальюн идешь,прыгая как кузнечик. Иногда, правда, капитан зазывал Никиту и двух-трех его товарищей — казака Осипа, матроса Ивана Савельева, плененного под Мур-Мызой гренадера Степана к себе в каюту, где он принимал гостей, и приказывал петь подблюдные песни. В те часы по приказу капитана с ног пленных снимали цепи и, чтобы не смущать гостей растерзанным видом каторжников, Им выдавали матросское платье. Но то было два-три раза на стоянках корабля в Гетеборге или Карлскроне. В другую пору случай бежать не представлялся, а куда же убежишь от шведов в Швеции?
Лег молодец — как маков цвет,
А стал молодец — как мать родила,—
продолжал выводить Никита грустную и протяжную песню про непутевого молодца. По всему видать, песня тронула капитана. Сей бравый шкипер крикнул боцмана и приказал подать к себе в каюту романеи. Первую чарку Аксель Грюневальде выпил не закусывая и строго воззрился на боцмана, в глазах которого мелькнула усмешка. «Кто есть капитан на корабле? Бог и король в едином лице!» — Аксель Грюневальде сурово погрозил боцману пальцем.
Одевали ему отец-матушка
На ножки сапожки турец-сафьян...—
складно пели гребцы.
