Это потом, уже после Лесной и Полтавы, побед Румянцева и Суворова, трехгранный штык стал заветным оружием русской армии. А в ту кампанию 1708 года русская армия впервые заменила неуклюжие багинеты на своих ружьях знаменитым трехгранным штыком. И не было еще ведомо, сколь отличится сей штык в рукопашном бою. Потому трудно было решиться и бросить полки в страшный штыковой бой: а вдруг швед устоит и сломает хребет русской пехоте?
Словно уловив колебания Петра, Голицын рубанул рукой:
— Ручаюсь, пройдем на штыках—сквозь шведскую линию!
Петр помедлил и согласно наклонил голову.
И вот в час дня барабаны ударили атаку, и, точно подгоняемые северным ветром, бившим им в спины, русские батальоны пошли в штыковую. Шведы успели сделать только один залп, как русские уже налетели и опрокинули первую линию, вторую, третью. Левенгаупт двинул в бой резервную линию, но русские на штыках прошли и ее и ворвались на шведские батареи. К трем часам дня главная позиция шведов была взята, и расстроенная шведская пехота спешила укрыться в вагенбурге, составленном из четырех тысяч повозок и фур (еще четыре тысячи повозок с боеприпасами были предупредительно отправлены Левенгауптом к Пропойску). Сгоряча преображенцы и семеновцы бросились было к вагенбургу, но отхлынули под картечью оставшихся шведских пушек, густо покрыв побеленное снегом поле зелеными солдатскими мундирами (один Семеновский полк под Лесной потерял добрую половину своего состава).
Отойдя на ружейный выстрел, русские выстроились насупротив вагенбурга, упиравшегося тылом в реку Деснянку. Влево от вагенбурга был единственный мост через Леснянку, охраняемый драгунами Шлиппенбаха. Петр, так же как и Левенгаупт, понимал, что мост этот — ключ к виктории. Взяв мост, русские лишали шведа последнего пути к ретираде. Но Петр решил повременить с атакой моста, так как вынырнувший из снежной пелены драгунский офицер доложил, что на скором подходе конная дивизия Боура.
— Успел-таки, чертов немец! — весело рассмеялся позади царя Меншиков.
А у Петра словно рукой сняло страшное напряжение боя.
— Дать войскам роздых!— приказал он Меншикову.
— И то верно, мин херц! Люди с четырех часов утра не спавши, не евши, валятся с ног!— Меншиков был весьма доволен царским приказом.
— Дождемся Боура, тогда и ударим на мост! — решил Петр. — Только бы швед прежде сего не вышел из вагенбурга и не контратаковал!
Но шведы словно приняли русское «приглашение» к роздыху. В вагенбурге царила такая путаница и сумятица, что надобно было сначала разобраться в частях, смешавшихся при отступлении, прежде чем идти в контратаку. Стонали тысячи раненых, помещенных за повозками, ржали укрытые здесь же лошади. Под покровом усиливающейся метели шведские гренадеры самовольно, не слушая офицеров, разбили несколько фур с бочонками рома и, пьяные, шатались меж раненых. Генералы и полковники не могли найти свои части, и единственно, о чем сейчас молил фортуну шведский командующий, был скорый возврат трех тысяч рейтар своего авангарда, с помощью которых можно было контратаковать русских. Однако первыми пришли не рейтары, первым пришел Боур с пятью тысячами русских драгун.
Поставив еще не обстрелянных драгун Боура на своем левом фланге, Петр перебросил невских и вятских драгун на правый фланг к мосту и приказал Меншикову взять мост в конном строю.
Второй раз в этот день довелось Роману идти в кавалерийскую атаку во главе своего прежнего эскадрона (капитан Маврин был убит еще в авангардном бою, и Мякотин своей властью вернул Романа в строй). То, что он снова был в своей части и на прежней знакомой должности и что стремя в стремя с ним скачут Кирилыч и Афоня, вернуло Роману и прежнюю силу и удаль, словно и не лежал он только что утром, со звоном в ушах, в лесном буераке.
Атака русских драгун шла с холма, а Шлиппенбах, по своей природной горячности, бросил конницу навстречу русским, и стычка та была недолгой. Полки Меншикова, ударившие сверху, опрокинули шведов, взяли в конном строю стоявшую у моста неприятельскую батарею. Пурпурный плащ светлейшего, развевавшийся, как знамя, мелькал уже на другой стороне моста, когда эскадрон Романа рубил отчаянно защищавших свою батарею шведских бомбардиров. Шведы успели дать залп в упор картечью, и кулями свалились с коней Демид и Суслик. Эскадрон, однако же, ворвался на батарею. Кирилыч сбил лошадью здоровенного шведского фейерверкера, Роман срубил без пощады усатого капитана, по команде которого шведская картечь, словно град пшеничное поле, на добрую половину выбила его эксадрон, а сбитый с коня Афоня, схватив оглоблю от артиллерийских упряжек, бился с батарейцами, словно Васька Буслаев на новгородском Великом мосту.
— Черт! Ничего не видно!— Левенгаупт с досадой передал своему адъютанту подзорную трубу.
