На Западе Лесная произвела малое впечатление. Ведь главная шведская армия была цела и невредима и, ведомая своим непобедимым королем-воином, шла на Украйну. Что такое неудача Левенгаупта, как не частный случай? Ведь увел же он свой корпус от русских и в конце концов присоединился к королю. Только в стране, близкой к Швеции, в Дании, более точно оценили потерю огромного обоза и десяти тысяч шведов у Лесной. Русский посол в Копенгагене князь Василий Лукич Долгорукий уже в ноябре 1708 года писал Меншикову: «Победу над шведским генералом Левенгауптом здесь приписуют к великой славе и ко упреждению интересов царского величества, королю же швецкому к крайней худобе. И не чают, чтоб он, потеряв такой корпус, до конца сей войны поправиться мог». Но мнение то было в Европе частное, а в главных ее столицах — Лондоне и Париже, Вене и Берлине — по-прежнему верили в восходящую звезду северного паладина.
Сонцева в Москве Никита не застал (тот был с Государевым поручением то ли в Дрездене, то ли в Вене). Куда податься? В списках Посольского приказа Никита попросту не значился. По совету князя Якова заглянул было Никита и в Военный приказ. Маленький юркий подьячий, однако же, объявил ему, что поскольку отчислен он был из полка самоличным повелением князя Меншикова, а не через письменное повеление, то в приказных солдатских списках он не числится.
— Но генерал-адмирал Апраксин в Петербурге сам мне сказал, что по повелению государя князь Сонцев выправил на меня офицерский патент!— заикнулся было Никита.
— Вот и дожидайтесь возвращения князя Сонцева!— воровато хихикнул подьячий. В столе у него лежали два патента, выправленные в свое время Сонцевым на Никиту: и на чин прапорщика, и на чин поручика.
«Но мысленное ли дело вручать молодцу такие бумаги без малой мзды?»— подумал подьячий.
— Сколь долго ждать мне возвращения князя? — спросил было Никита у приказного и получил насмешливый ответ: «Кто ведает, может год, а может и годы!» Подьячий полез было по старой привычке погладить бороду, да вовремя вспомнил свой постриг и, сердито отдернув руку, сказал желчно:
— Человек ты молодой, можешь и подождать!
— Выходит — может, мне лучше было по-прежнему в шведском плену пребывать!— вознегодовал Никита.—
Там и кошт шел годовой и плетьми немалое довольствование!
— Оно, может, и лучше!— нежданно рассмеялся подьячий. — У шведа, у того во всем порядок, а у нас сам видишь!— Приказный указал на горы бумаг, загромождавших тесную каморку. Он хитренько проводил Никиту до двери, потер руки: «Наш теперь сокол! Ощиплем его как курицу!»
У Никиты же голова кругом шла. Может, вовсе и нет на свете Никиты Корнева-Дементьева, боевого офицера и соратника Сонцева, раз не значится он в приказных списках? И сам он себе только снится? Бросился было к князю Якову Долгорукому, но того поминай как звали: со всей семьей отправился на богомолье в Троицу — отмолить за счастливое избавление из долгого плена. В барских хоромах остался только княжеский управляющий Семен Родионов. Зная любовь и ласку князя Якова к молодому офицеру, он зазвал Никиту в свои покои: скоротать вечерок, словом приветливым перемолвиться. Никита рассказал ему о своих злоключениях. Управляющий спросил фамилию подьячего, а узнав, рассмеялся:
— Да это же известный на всю Москву мздоимец. Вы бы ему, батюшка, рублики, а он вам бумаги,— так у нас в Москве дела-то делаются. Впрочем, я вам помогу. А пока познакомлю вас со своим чадом.
Семка-младший, здоровенный малый, косая сажень в плечах, возлежал в горнице на теплой лежанке, задрав ноги в валенках, и читал вслух двум своим сотоварищам нечто поучительное из греческих аллегорий:
— А третья часть света Европа, речена от девы Европы, дщери царя Агирона грецкого.
Управляющий сделал Никите знак, дабы молчал и слушал. Оба так и замерли в дверях, невидимые за большой русской печью.
— И была та дева Европа неизреченной красы, и раз, гуляючи на бреге морском, с другими девицами играла,— гудел Семка,— А король Иовишь, видя ту красу, не мог, однако, сразу к ней подойти. И обратился Иовишь в быка чудного и стал около девы той ходить... И видячи быка столь красного, оная дева всела на быка...
Сотоварищи Семки в этом месте загоготали так густо, что Никите и управляющему, застывшим на пороге горницы, почудилось, что заработали могучие кузнечные мехи. Но Семка продолжал с прежней невозмутимостью:
— И уплыл бык с девой Европой для любви и забавы на славный остров Крит, иль Кандия!
— Так вот чему тебя немчура проклятый учит!— не выдержал княжеский управитель и бросился в горницу. Через мгновенье маленький и щуплый управляющий вывел за ухо и поставил перед Никитой свое здоровенное чадо: — Вот полюбуйтесь, господин офицер, какую дивную брехню несет мой молодец! А я еще этой немчуре Таннауэру плачу двадцать ефимков в месяц за брехню, которой смущают неопытные уши вьюношей!
— Сие не брехня! — угрюмо пробормотал Семка, высвобождая свое ухо из железных батиных пальцев,— Сие книга искусная, каждому живописцу потребна. Называется: «Аллегории и эмблематы»!
