К Полтаве, как к болевой точке войны, стягивались сейчас все нити, и сюда постепенно сходились все силы русской армии. В русский лагерь, стоявший на левом берегу Ворсклы, у деревни Крутой Берег, _ прибыл корпус Шереметева и объединился со стоявшими уже здесь войсками Меншикова, на подходе был новый украинский гетман Скоропадский со своими казаками и калмыки Аюк-хана. В двух верстах от лагеря, за рекой и болотными топями, поблескивали сквозь пороховой дым на жарком июньском солнце купола полтавских церквей.
Замыкая Полтаву в кольцо, стояла шведская армия. К шведам присоединилось несколько тысяч запорожцев, ослепленных и сбитых с толку своим кошевым атаманом Костей Гордиенко, явились из-за Днепра новые отряды волохов, поджидали здесь и крымского хана с его конницей. А за спиной хана грозилась с берегов Черного моря Османская империя, готовая послать против России толпы татарской конницы и своих янычар.
Выступления турок более всего и опасался царь Петр. Вот почему, узнав, что зимой 1709 года Великая Порта сменила крымского хана Каплан-Гирея на его воинственного брата Девлет-Гирея, давнего неприятеля России, Петр покинул армию и помчался в Воронеж. Здесь строили новые корабли для черноморского флота, и царь явился поторопить их спуск на воду. От русского посла в Турции Толстого он уже знал, что Девлет-Гирея, когда тот возвращался в Крым из своей ссылки на острове Хиос, встретили в Стамбуле со многими пышными почестями и дали хану шесть тысяч янычар для будущего похода против России. Великий визир при расставании имел с ханом три дня долгий разговор, из чего Петр Алексеевич Толстой тревожно заключал, что турки «начинают верить лжам французского посла и бредням татарским».
Ведомо было также, что все торговые суда, собиравшиеся идти из Стамбула в Египет и на Кипр, были задержаны Великой Портой для перевозки войск и припасов через Черное море и что шестнадцать турецких линейных кораблей с пушками и припасами прибыли уже в Очаков, Кафу и Керчь. Петр Толстой сообщал, что в Стамбуле готовят к походу отряды янычар и снагов и что главой войска назначен сераскир Румелии Исмаил-паша, известный недоброжелатель России. Главному турецкому адмиралу — капудан-паше — приказано было держать наготове большую экскадру для переброски в Очаков войск.
Правда, в конце письма Толстой уведомлял, что сам великий везир Али-паша войны с Россией сейчас не хочет, поскольку зело боится, что, пока он будет в походе, «многие его враги овладеют в серале ухом султана», нашепчут через султановых жен и наложниц разных сплетен и свергнут визира. Потому Али-паша принял от русского посла великий бакшиш соболями и горностаями и обещал отменить скорый поход. Но и Петр, и его посол в Стамбуле, хитроумный и ловкий Толстой, понимали, что одними соболями Великую Порту от войны не отвратишь.
Вот отчего в конце апреля Петр спускается из Воронежа по Дону, ведя новые суда, и соединяется в Таганроге со стоящим там русским флотом. Толстой любезно разъяснил Великой Порте, что та царская мера — обычное обновление флота. В Стамбуле то разъяснение нехотя приняли, но в Таганрог Великой Портой был послан доверенный султана, дабы на месте выведать истину. Перед очами турка сожгли десять старых судов. И турок уверовал в мирные намерения России. Лишь когда царю стало известно о сем счастливом повороте и стало ясно, что Османская империя к войне пока не готова, Петр, выиграв сражение дипломатическое, смог наконец поспешить к Полтаве с мыслью, что настал долгожданный час и для генеральной военной баталии. После первой Нарвы он долго страшился открытой битвы и запрещал своим генералам разыгрывать ненужные баталии, где в единый час можно все долгие труды потерять! Однако сейчас Петр знал, что генеральная баталия неизбежна и неотвратима и что, как врачи пускают кровь при тяжкой болезни, дабы спасти больного, так необходима в нынешних обстоятельствах и генеральная баталия. Истощив шведскую армию малой войной и долгой осадой, Петр стянул к полю боя лучшие свои части и обеспечил перевес не только в людской силе, но и в вооружении, особенно в артиллерии и боеприпасах. Картечи, ядер и пороху было заготовлено столько, что, как потом подсчитали, их хватило бы еще на три таких сражения, как Полтавское. Никогда за всю войну русская армия не была так снабжена, подготовлена и уверена в своих силах, как в час Полтавы! Предчувствие скорой победы, которое жило той весной в армии и в народе, жило и в Петре, и он сам теперь хотел генеральной баталии и более всего опасался, что швед внезапно уйдет от Полтавы за Днепр и снова возникнет воинская неопределенность и связанные с ней новые жертвы и немалые хлопоты.
